limurk

«Приснится же такое!..» — Лис озадаченно протёрла глаза в своей постели в квартирке на первом этаже в небольшом городке на юге Германии, проснувшись на четвёртый день своей омріяної відпустки на початку вересня.

«Пространство меж?.. границ и конечностей?.. Конечности вселенной — её щупальца и ложноножки, она ими потягивается, расширяясь!» — где-то в голове, на самом донышке здравого смысла, звучал знакомый ироничный голос Субботы. — «Любая конечность или предел — линия, отделяющая предыдущее от последующего. За каждым завершением кроется начало».

«Сплошные загадки, — подумала Лис. — А как же великая жертва одинокого процессора на благо мира и всех суббот? Слияние частей и окончательное поглощение бета-версией реальности?.. Разве это не означает... — она помедлила, — смерть?»

«Обойдёшься! — весело оборвал её голос в голове. — Всего лишь психотерапия. Озарение, разрушение мира и прошлого... Собрать себя в единое целое — только и всего. Но это процесс... бесконечная история! Вселенную невозможно единожды и навсегда развалить или сложить — ни наружную, ни внутреннюю. Любое навсегда — тотальный предсказуемый порядок, а последнее слово всегда за фракталом неопределённости!..»

«Что, во имя всех богинь, ты несёшь?»

«Истину в конечной инстанции! Впрочем, это не более чем симптом чеширского безумия... Меня занимает вопрос: насколько же зыбка овсянка на воде, пока на неё никто не смотрит?..»

«Но как и почему я вернулась в действительность?»

«Полезно иной раз поговорить сама с собой, не так ли? Определённо, не грешно побеседовать с умным человеком... Как Лис вернулась в реальный мир?.. Быть или не быть — вот в чём парадокс! Была принята внутрь?.. Через внимательное изучение? Через понимание? Через смирение с недоумением?..»

«Однажды ты доведёшь меня до кукушки! Хватит пустопорожних завихрений, идём завтракать».

Одним из любимых ритуалов Лис на протяжении многих лет оставался завтрак выходного дня: несколько ломтиков солёного лосося, крем-сыр с травами на тосте, помидоры черри, половинка авокадо, яйцо пашот, мандариновый сок, пара крохотных круассанов с маслом и вишнёвым вареньем и фильтр-кофе с молоком.

Если вдруг за круговоротом межпространственных войн, библиотечных фолиантов и квантовых реверсов кто-то из читательниц забыл, в чьих именно запылённых кроссовках бродило беспокойное альтер эго Лис одновременно с ней самой, — самое время освежить портрет. В конце концов, все мы играем ту роль, какую нам навязывает судьба, но женщина предпочитала иллюзию кроить её по собственным лекалам.

Итак, сорока двух лет от роду, обладательница диагноза всё сложно и, вероятно, расстройства аутического спектра, которое с раннего детства проявлялось в виде исступлённой гиперлексии, — я читала всё подряд, без разбору, без меры, как признался бы Гессе, загляни он в её книжные шкафы. Свободная от партнёрш, детей и обязательств, она часто неуверенно шагала по жизни песцом-одиночкой. Что ж, в одиночестве есть своё очарование, но нужна компания, чтобы восхищаться им. Высокая, крепкая, подвижная, далёкая, впрочем, от спортивного глянца, она больше всего на свете обожала воду.

Время оставило на её лице заметный упрямый залом на лбу (мысль есть труд), лукавые гусиные лапки вокруг раскосых глаз цвета зелёного чая и отчётливые мимические морщины вокруг полных губ. Другими отличительными особенностями были крупный нос, высокие скулы и серебристые сединой отросшие локоны с выбритыми висками.

Самой большой её страстью, спец интересом, годами оставалась литература. Лис отчаянно хотела быть писательницей, но, как назло, голова её полнилась звенящей пустотой, а в сутках бурлили не идеи, не сюжеты и не синопсисы, а бессильная хандра по несбыточному.

«То, что мы можем сказать, редко стоит того, чтобы быть услышанным», — отметила она про себя, помешивая ложечкой кофе.

...Тем временем в Гамбурге катастрофически опаздывала на рабочую встречу Дженни. Нет-нет, не из-за прокрастинации и СДВГ — всему виной вездесущий Deutschebahn, саркастично судимый даже самими немц/ками. ЖД Германии раз за разом доказывала: нет зверя свирепее разочарованного пассажира на перроне.

Пока поезда стояли, у Дженни было полно времени для размышлений. В двадцать девять она обладала спортивной фигурой и степенью магистра психологии, которые никак не защищали от экзистенциальных штормов. Её короткие рыжие кудрявые волосы то с дерзкими синими, то с розовыми прядями в зависимости от настроения, бунтовали против серости будней, а расколотое сердце было создано для того, чтобы разбиваться.

Вероятно, прежде, до забуття, Лис занимала в нём особое место, сама Дженни называла феномен сестринством... а родственные души — худшая ловушка для независимого ума. Gott sei Dank, межпространство освободило её ум, оборвало связи и стёрло из памяти все отголоски былой (по)дружбы. Если бы Дженни встретила Лис на улице случайно, она бы не узнала её.

Жизненные декорации молодой женщины напоминали сюрреалистическую пьесу. После девяти лет совместной жизни с пятидесятилетним партнёром, она с ним рассталась, но крышу над головой делить бывшие любовники продолжили. Жилищный кризис в Гамбурге проникал во все щели быстрее мышей и пауков: найти доступное жильё — всё равно что искать синюю птицу в пустом курятнике. А бывший тем временем прочно застрял в статусе нерешительного реликта: так и не выучил немецкий, не нашёл работу и цеплялся за жилплощадь с упорством утопающего.

Новым избранником Дженни стал немецкий психотерапевт в разводе, Т. — отец девятилетней дочери с опекой пополам. С воскресенья по среду он был вовлечённым родителем. Дженни искренне жаждала оккупировать абсолютно всё его свободное время, не оставляя мужчине ни единого шанса на уединение. Т. отчаянно пытался отвоевать личное пространство, бормоча что-то невразумительное про островок спокойствия, но возлюбленная в упор не понимала этих немецких штучек: настоящая любовь не знает границ и расписаний.

Их быт, внутренние миры, культурные особенности сталкивались постоянно. Питаясь хаотично и срываясь в компульсивные переедания, Дженни, безусловно, страдала, но к врачам/докторкам идти категорически отказывалась, предпочитая жаловаться на кашель, простуды, пищеварение. Еда превратилась в поле боя: Т. оказался убеждённым вегетарианцем, и хотя он вовсе не морил возлюбленную голодом, невидимый эмоциональный барьер запрещал Дженни при нём жарить стейки. Более того, её смущало пристрастие Т. к холодным блюдам и дефицит горячих супов, именно последний она обвиняла во всех несчастьях желудка.

Действительность давила со всех сторон. День за днём она работала социальной педагогиней со сложными подростками и неблагополучными семьями, где начальник-самодур выжимал из неё последние соки. Каждое утро начиналось с того, что Дженни... открывала двери новым страхам.

Но поезд всё не ехал. Женщина вздохнула, убрала со лба непослушную синюю прядь и подумала, что если состав не тронется с места в ближайшие пять минут, никто не удержит её от того, чтобы разнести вокзал к чертям собачьим.

...В небольшом городке между Ляйпцигом и Дрезденом Луна сидела за письменным столом в уютном офисе, планируя Team Building для своей команды. Пока немецкие поезда испытывали Дженни на прочность, Луна методично строила новую реальность, хотя Стриндберг в этот момент наверняка мрачно усмехнулся бы и философски заметил бы: «жить — значит бороться с троллями в собственном сердце».

В тридцать восемь Луна воплощала в себе живую, бунтующую против глянца природу. Её большие, доверчиво-любопытные глаза были широко распахнуты навстречу новому, а роскошная копна длинных вьющихся тёмных волос падала на плечи непослушными волнами. Она исповедовала принцип «моё тело — моё дело», разделяя мысль, что ад — это другие, особенно те другие, которые пытаются навязать женщинам нереалистичные стандарты красоты. Луна с лёгким сердцем посылала к дьяволу любые конвенциональные рамки, предпочитая удобство, простоту и право не соответствовать ничьим ожиданиям.

Межпространство стёрло её грёзы подчистую: как и Дженни, она напрочь забыла Лис, квантовый черновик и Субботу. Теперь её вселенная ограничивалась вполне осязаемыми границами Германии, где она с головой погрузилась в работу — масштабный проект по помощи в интеграции мигрант(к)ам. Она горела делом так ярко, что любая бюрократическая проволочка казалась ей незначительным недоразумением. Луна упорно зубрила немецкие артикли и падежи, всё увереннее адаптируясь в чужой языковой стихии. Дух истины и дух свободы — вот главные столпы общества, а женщина собиралась построить на них своё прочное, земное будущее, где не было места ни играм разума, ни тоске по несбыточному.

И только Лис всё помнила, как вымышленное, так и подлинное.

— Чем займёмся сегодня?.. Признаться, я скучаю по тем временам, когда можно было выбрать место на глобусе и отправиться в неизведанное... а теперь... что случилось с межпространством, можно ли туда вернуться? Сегодня, вообще говоря, не суббота, — раздумчиво вслух произнесла она.

— Всегда можно придумать новых сборных персонажей... или частичных, которые друг в друга превращаются... или бессвязные концы истории, внезапно собирающиеся... в ослика! — откликнулся голос в голове. — Ты и есть межпространство, ты и есть первое лицо единственное число. Всё, что нужно, уже в тебе. Было, есть, само собой разумеется.

— Во имя святого Пратчетта, прекрати разглагольствовать, как одна сплошная головоломка! Объясни по-человечески, оперный фердибобль!

— Всё тебе разжуй, да в рот положи, — капризно возразил голос в голове. — Что непонятного? Хочешь в межпространство? Очерчивай границу! Создавай черновик... садись, ёлки-метёлки, и пиши! Разве не очевидно? Можно стоя... чтобы нарушить устои, а на грани с усталостью вместо того, чтобы просто состариться ныне и присно вовеки веков, смыться и сбыться в соавторстве смысла!..

...Суббота что-то ещё бормотала, но Лис уже не слушала. Она взяла блокнот, ручку и начала писать.

«В начале было слово, и слово было... оперный фердибобль, — нет, так точно не годится, она рывком перечеркнула написанное. — ...Мир начался не с крика, со скрипа половиц в гостиной на краю света. Сентябрь сквозняком заглядывал во все углы, оставляя в воздухе терпкий аромат прелой листвы, несбывшихся надежд, утраченных иллюзий, — Лис тщетно пыталась нащупать границу между я реальным и я квантовым. Она начертила неровную кривую, отделяющую предыдущее от последующего. — Бумага всё стерпит: то, что за окном сейчас одновременно светит солнце и идёт дождь, а сама Лис — и наблюдатель, и наблюдаемое, и ослик, который никак не может выбрать между двумя стогами сена, но съедает оба, потому что он — единственное число...»

За окном моросил типичный гамбургский дождь, хотя Лис была твёрдо уверена, что находится в своей квартирке на юге.

...Она подняла глаза, осмотрелась вокруг и обнаружила себя в доме на Робин-Хилл — том самом, который когда-то построил Босинни для Сомса. Комната дышала совсем иной эпохой, нежели душные, обитые бархатом и забитые антиквариатом лондонские особняки. Здесь не было и намёка на показную респектабельность; здесь царили воздух, простор и тонкий, импрессионистский вкус художника.

Стены были выкрашены в мягкий, приглушённый серо-зелёный оттенок молодой листвы. На полу — светлый дубовый паркет, прикрытый домоткаными дорожками. Мебель, лёгкая, изящная, была лишена викторианской громоздкости: удобные глубокие кресла, обтянутые оливковым сукном, да пара изящных столиков светлого дерева.

За широкими панорамными стёклами окон от пола до потолка разворачивалась классическая английская осень. Накрапывал мелкий, почти невидимый глазу дождь, превращающий сад в акварельный пейзаж Джона Тёрнера. Мокрые, почерневшие от сырости стволы яблонь и разлапистых дубов замерли в тишине; поблекшая листва — лимонная, рыжая, грязно-охристая — устилала сырую землю. Свинцовые тучи низко нависали над холмами Ричмонда, стирая грань между небом и землёй.

В камине потрескивали сухие берёзовые поленья, отбрасывая пляшущие блики на стены и на акварели, висящие тут и там без рам. Воздух в гостиной оставался сухим и тёплым, в нём смешались ароматы крепкого чая и табачного дыма из трубки Джолиона. Казалось, комната была создана для того, чтобы укрыться от суеты внешнего мира.

В углу у окна, на смешном ярком кресле-мешке, которое не вписывалось в изысканный интерьер, сидела на редкость симпатичная, гармонично-сложенная... мышь в человеческий рост с аккуратно расчёсанной шёрсткой песочного цвета, лазоревыми раскосыми глазами, облачённая в экстравагантный пурпурный брючный костюм и тяжёлые армейские ботинки. А у её ног (лап?) среди разноцветных диванных подушек вальяжно лежал... эльф.

Его лицо поражало симметрией и отрешённостью. Высокие скулы, тонкие, плотно сомкнутые губы и острый, волевой подбородок создавали впечатление высеченных изо льда. Его огромные, миндалевидные, янтарные глаза заметно фосфоресцировали даже при дневном свете. Взгляд его был пронзителен — казалось, он видел насквозь самые потаённые мысли. Его длинные, изящно заостренные кверху уши напоминали листочки липы. Густые, струящиеся, цвета спелых каштанов волосы падали на плечи.

Эльфийский наряд был соткан из шёлка, мха и шкур лесных зверей. Сшитая из мягкой кожи обувь без каблуков как будто обеспечивала идеальное сцепление с почвой. На шее эльфа красовалось серебряное ожерелье с каплями застывшей смолы, а на макушке — венок из сосновых веток.

— Э, — растерянно протянула Лис, — добрый день! Не подскажете ли?.. — и осеклась, не зная толком, что бы такое спросить.

— Кто нарушил покой в моей обители литературных экспериментов? — мышь строго поправила на носу несуществующие очки. — Кто осмелился бросить вызов самой Мыхе великолепной?..

— Я... как-то... — замялась женщина. — Да нет у меня намерения никому бросать вызов! — уже твёрже произнесла она. — Что за чушь? Я вообще-то хотела в библиотеку и надеялась отправиться в увлекательное путешествие. У меня отпуск, в конце-то концов! И я... Лис, — примирительно представилась она.

— Keine Panik. Я просто пошутила, — осклабилась Мыха. — Хаха, приятно познакомиться. Она же Мыха. Она же чертовски талантливая авторка моря и русалок, лучшая половина Эльфа и краеугольный камень всех зол. А это, — она указала на эльфа на полу, — Эльф собственной персоной, апологет ненасильственного общения, тонкая душа, остров стабильности и покоя серед непозбувної бентеги тяжких часів. Просто он слишком застенчив, чтобы разговаривать с незнакомками.

– Боги любят посмеяться, но этот их юмор… скажем так, на любителя, – пробормотала Суббота, нервно поправляя защитные очки на лбу, пока под её тяжёлыми армейскими ботинками хрустел синекорый валежник.

Она выглядела в точности как персонаж, вырезанный из недописанного сценария о конце света за полчаса до того, как на студии закончился бюджет.

Лис стояла напротив с полупустым бокалом в руке. Вокруг — лиловые заросли гигантского борщевика и зависшая в воздухе пиксельная сетка.

– Где мы? И почему ты выглядишь так, будто только что сбежала из фильтрационного лагеря для мятежных ангелов? – спросила Лис.

– Хаос был первым, и он же останется последним, – саркастично задекламировала подруга. – Мы там, где кончаются черновики и начинается первичное... В месте, где истории выдыхаются, если их никто не сочиняет и не читает... не то чтобы меня сильно беспокоило, что я растворюсь в небытии, — я же выдумка, побочный продукт книжной интоксикации. Но какое-то шило в заднице заставляет меня по инерции бороться за выживание черновика.

Суббота замялась, и впервые на её уверенном, ироничном, совершенном в своём чеширском безумии лице проступила почти детская растерянность.

– Самое паршивое, что у меня внутри треклятый протокол! Половина информации засекречена, запаролена, будто вшили заслон. У меня нет ни прав, ни лицензии объяснять тебе суть. Но сейчас ткань трещит по швам, защиты ослабли… Слушай меня внимательно, хоть я и буду говорить... как пьяный сфинкс.

Не успела Лис открыть рот, как земля под ногами провалилась, и аквамариновый постапокалипсис сменила чёрно-белая комната с клеткой Фарадея и аккуратно накрытым для послеобеденного чая столом. В следующую секунду чайник превратился в зеркальный многогранник, а за окном взвилась ослепительная белизна бесконечной пустыни. Калейдоскоп сорвался с петель: викторианский Дублин с мокрыми булыжниками сменила шумная станция подвесного трамвая в Анк-Морпорке. Под ногами зашелестела шелковистая трава безупречного английского сада, а в следующий миг штормовой вал ударил в борт живого корабля, чтобы тут же уступить место уютной, пахнущей хвоей гостиной в доме Муми-троллей накануне Рождества.

Вселенная кружилась, швыряя их из одной декорации в другую, пока наконец не застыла в библиотеке со стеклянным глобусом и конусовидными шкафами.

Суббота продолжала говорить. Её речь лилась рваным потоком сознания — смесью зашифрованных метафор:

– Межпространство — не склад готовых миров. Это бета-версия бытия, испытательный полигон, где мир тестирует сценарии, прежде чем отлить их в граните фактов или сдать в архив историй. Как говорил один мой знакомый волшебник, жизненный опыт — то, что вы получаете вместо того, что хотели. Но черновик не может жить сам по себе! В квантовом мире реальность зыбка, как овсянка на воде, пока на неё никто не смотрит. Ей нужны наблюдательницы!

– Какие ещё наблюдательницы? – Лис тщетно пыталась не потерять равновесие. – Зачем ты дёргаешь меня всякий раз, когда я пытаюсь смириться с обычной жизнью?

– История пишется не побеждёнными и не победителями, а теми, кто остался в живых и у кого в руках оказалась ручка... Оно хочет выжить! Оно затягивает тебя в моменты кризиса, чтобы ты своим присутствием — и особенно своим священным праведным негодованием! — подтвердила: всё это существует. Никакой грандиозной миссии в помине. Симбиоз. Межпространство даёт тебе право на выдох, а ты вливаешь в него энергию своих чувств.

– А ты тогда кто?

– Я — навигатор. Программный интерфейс, драйвер, скомпилированный твоим подсознанием, чтобы ты не сошла с ума. Сначала Дженни меня не видела — у неё не было доступа к твоей локальной сети. Но потом… ваша квантовая запутанность достигла пика! Ваша дружба стала межпространственной константой, единым экипажем, а мой драйвер — общим.

Суббота сделала шаг вперёд.

– Почему именно вы? Межпространству нужна специфическая оптика. Острота и насмотренность. Ты выросла на литературе, это твой специальный интерес, к нему ты постоянно возвращаешься... твой ум запрограммирован искать структуру, выделять метафору, вычленять фальшь. У тебя есть дар порицания! Твой критический, но мечтательный взгляд заставляет зыбкий черновик стабилизироваться, обретать плотность и форму. Без тебя этот мир превратился бы в безвкусный картонный фарс.

– А Дженни?

– Заземление! Система не может выбрать двух поэтесс, иначе вселенная схлопнется в облако сладкой ваты. Дженни — социальная педагогиня, психологиня, она каждый день держит за ниточки человеческие судьбы. Непробиваемый якорь. Без её прагматизма — и её легендарной сковородки! — ты бы уже давно растворилась в каком-нибудь постмодернистском романе. Вы работаете в дуэте: ты — процессор, она — система охлаждения.

– Почему тогда система молчит? – выдохнула Лис. – Почему никто не даёт инструкций?!

– Если вы хотите узнать, что думает бог о деньгах, просто посмотрите на людей, которым он их дал, – фыркнула Суббота. – Принцип неопределённости! Если наблюдательница точно знает правила игры, её наблюдение становится ангажированным. Если бы тебе дали инструкцию спасения мира, ты бы перестала быть собой и начала играть роль. А черновику нужна искренность. Ответы лишают свободы воли... кажется, это я уже говорила прежде. Межпространство — пластичная материя, оживляемая твоими решениями, твоей субъектностью.

— А почему суббота?..

— Суббота — не просто имя или день недели. Это квантовый зазор. Всю неделю твоё сознание сжато дисциплиной, работой, бюрократией, инструкциями. Суббота дарует право на выдох.

— А внезапные прыжки?.. Вроде сегодняшнего праздника?

— Аварийные выбросы! Когда реальность перегружена смыслами или когда ты сама становишься слишком прозрачной от усталости и меланхолии, система калибрует тебя насильно.

– А Луна? – внезапно вспомнила Лис. – Какая роль у неё?

– Усилитель. Резонатор. Она ещё не искушена долгой борьбой с черновиком. У неё есть дар акустики смыслов — она слышит тихий шёпот недописанных историй. Она — тот самый новый человек, который склеивает рассыпающиеся фразы в связный текст.

Библиотечные стены вокруг них рассеялись, под ногами проступила фиолетовая трава постапокалиптического мира с нелепыми существами.

– Пойми, – Суббота смотрела на разрушающийся горизонт, где зависший дигитальный глитч пожирал остатки аквамаринового неба. – Здесь не работают классические клише. Чтобы победить демона небрежной классификации или восстановить баланс, нужно принять свою неидеальность. Мы — это сумма наших снов, а также тех историй, которые мы рассказываем себе, чтобы заснуть.

– И что я должна сделать прямо сейчас? – спросила Лис.

– Я не знаю, – честно ответила подруга. – Стать для черновика благим знамением?.. Межпространство — это зеркало. Помни о даре порицания, смотри в корень… даже за краем света, где ходят трёххвостые тушканчики, тебя всегда ждут кофе, отпуск и близкие.

Лис задумчиво потёрла лоб.

– Ни Дженни, ни Луне межпространство даром не сдалось, они обе нынче поглощены своими проблемами. И это нормально. Вымысел теряет всякую ценность, когда на повестке дня подлинное, настоящее, реальное. Мне кажется... – она минуту помолчала. – Нам нужно вернуться в библиотеку, в архив состояний, где, сдаётся мне, черновая версия бытия сконцентрирована максимально плотно. Можешь это устроить?

– Попробую, – кивнула Суббота и наморщила лоб. – Война — это то, что происходит, когда язык терпит неудачу... Межпространство ведёт проигрышную войну с небытиём потому, что в нём закончились... подходящие слова. У Дженни — её подопечные и гамбургские дожди (и проза!), у Луны — новые начала. Игнорирование — это не то же самое, что ignorance, над ним нужно упорно работать. Но когда ты поворачиваешься к вымыслу спиной, он вырождается. Чтобы попасть в библиотеку, нужно соткать путь. Слово за словом, за словом — вот где сила!

– Я работаю над историей собственной жизни. Я не имею в виду, что собираю её воедино; нет, я разбираю её на части, – вслед за одной из своих любимых писательниц прошептала Лис.

Суббота схватила подругу за запястье — её пальцы были ледяными, а хватка железной, — и заговорила стремительно, въедливо, саркастично:

– Когда вы находитесь в самом центре истории, это вовсе не история, а сплошная путаница; глухой рёв, слепота, обломки разбитого стекла и расщеплённого дерева. Помнишь?.. Департамент овощной скорби, ночной кашель и чувство, что тебя замуровывают в бетон? Назови эмоцию, отними у неё власть!

– Горечь, – выдохнула Лис. – Безысходность.

– Отлично!

Синекорый лес вокруг них качнулся и пошёл трещинами, как древнее зеркало.

– Все истории — про волков. Все, о которых стоит повторять. Всё остальное — сентиментальная ахинея. Убегать от волков, сражаться, приручать или быть брошенной им на съедение… Каких волков ты кормила семь месяцев?

– Забуття, сумнівів, втоми, меншовартості! – зло произнесла Лис. – Волка, который нашёптывал: кондитерская, латте-арт и выходные на озере — это предел, только насущное важно, всё прочее — е-рун-да!

– Изумительно, как сердце цепляется за всё знакомое, скуля: Моё! Моё! – процитировала Суббота с едкой ухмылкой. – Слышишь? Межпространство откликается! Оно же питается желчью и искренностью!

Воздух вокруг них загустел.

– А теперь, – Суббота дёрнула Лис на себя, так что они оказались нос к носу. От подруги пахло порохом, кофейной гущей и книгами в кожаных переплётах. – Помнишь, как пишется настоящая правда? Единственный способ написать правду — это представить, что то, что ты запечатлел, никогда не будет прочитано. Никем другим, и даже тобой в какое-то более позднее время. Скажи мне то, что ты боишься признать. Почему ты втайне хотела вернуться сюда?

– Потому что... реальность тяжела, даже когда она сносная. И потому что мне не хватает сказок. Потому что война продолжается.

– ...we should be kind, we should take warning, we should forgive each other. При виде исчезающих животных и умножающихся страхов… мы должны быть добрыми.

Суббота резко подняла с земли сухой стебель и вонзила его прямо перед собой, как ключ в невидимый замок.

Пространство свернулось многомерным свитком. Вспышка ослепительного белого света мгновенно выжгла лиловый борщевик и постапокалиптическую декорацию.

...Вокруг возвышались конусовидные шкафы, уходящие основаниями в бесконечную высоту, а прямо перед женщинами ритмично вращался стеклянный глобус, внутри которого переливались нерождённые города.

– В конце концов, прошлое — это великая тьма, полная эха, – произнесла Суббота.

– Думаю, зеркальные многогранники – и есть суперпозиция, – разум Лис озарила внезапная догадка. – Каждая грань показывает один и тот же момент, но под разными углами. Где-то отражается сомнение, а где-то – надежда. Своеобразный способ увидеть ситуацию целиком... объёмно. Тогда глобус, вероятно, – случайный генератор контекста. Но в чём логика?..

– Принцип компенсации! – воскликнула Суббота. – Если ты измотана, глобус может отправить в город, где время замирает, а единственное одобряемое занятие – тотальное безделье.

— То бишь я могу предположить, что библиотека... место перезагрузки?

— Шкафы-конусы основанием кверху символизируют, что знания здесь не давлеют над тобой, а... выплёскиваются наружу, предлагая себя, — добавила Суббота.

— Похоже, оптимальное место поиска плана по спасению мира... Или восстановлению баланса. Только мне по-прежнему неясно, как я справлюсь сама, если, по твоим словам, межпространству нужны все три элемента, а два, судя по всему, утрачены.

«Оперный фердибобль!» — привычно выругалась Лис, откидывая непослушную седую прядь за ухо. Лямки шоппера коварно сползали с плеча, тяжёлый рюкзак давил на утомлённую беготнёй поясницу, пока женщина несколько минут судорожно нащупывала в кармане ключи. Наконец она перешагнула порог квартиры, устало опустила сумки с продуктами на пол и глубоко вздохнула.

31 января. Три недели голова Лис была занята исключительно новыми обязанностями — она работала Verkäuferin в кондитерской. По вечерам она буквально валилась с ног, хотя, разумеется, физически новая работа отличалась от департамента овощной скорби в супермаркете примерно как стол от вороны, то бишь — к счастью всех путей и возвращений — кардинально. Но разнообразных стрессовых факторов хватало: спектр эмоций расширялся временами до бесконечности, выдавая произвольное число оттенков, а настроение выкидывало курьёзные фортели, то взмывая ввысь, то падая вниз, как на американских горках.

Помнится, в марте прошлого года, когда Лис начала работать в супермаркете, она была в ужасе... волосы на макушке шевелились. Ей казалось, всё дело в языковом барьере... и что она уступает коллегам именно в силу сложностей с пониманием и говорением. Да что там уступает... по её ощущениям, между ними была пропасть — бездонная, непроходимая, неодолимая. Позже Лис пришла к выводу, что хаос и бессистемность, равно как отсутствие обучения, эмпатии и нежелание других людей прикладывать хотя бы небольшие усилия к налаживанию контакта с ней как с мигранткой — да и просто как с личностью, у которой могут быть свои особенности, — были краеугольными причинами её напряжения и отчаяния.

Gott sei Dank, в кондитерской процессы были налажены и структурированы: система выстроена, а начальница и коллеги охотно всё объясняли, показывали и обучали. Специальную одежду, заказанную заранее, предоставили сразу, с первого дня. Лис она нравилась куда больше, чем синтетические тесные футболки-поло в супермаркете, в которых летом было жарко, а зимой — холодно.

Мобильный телефон Лис завибрировал: пришло сообщение от Луны.

— Тук-тук, есть кто живой? Как ты? Hali hallo! Wie fühlst du dich jetzt an deinem Arbeitsplatz?

— Hallöchen! По-разному... не скажу, что счастливой, — Лис про себя криво усмехнулась. — По-моему, у меня исключительный дар попадать в неловкие ситуации. А ошибки и промахи — мой конёк. Piece of cake and cup of tea. Как твоё настроение?

— У меня вчера было собеседование с руководителем Verein. Ты помнишь, с 1 февраля мы подписываем контракт?.. Я так нервничала почему-то. Хотя моя преподавательница прислала мне вопросы, очертила схему будущего разговора.

Луна жила в небольшом городке под Дрезденом, куда в 2022 году переехала по той же причине, по которой оказалась в Германии Лис. Там Луна начала жизнь с нуля, точнее — с активного изучения языка и волонтёрства в социальных инициативах. Позже она стала переводить для украинских мигрантов и мигранток в различных инстанциях и помогать детям в освоении немецкого.

После успешного покорения первой вершины — уровня В1 — у Луны возникла идея создания разговорного/консультационного клуба в её крошечном городке, но с амбициозной целью: укрепление взаимосвязей между мигрант(к)ами и местными, предположительно в нестандартном ключе и форме, способствующей интеграции и преодолению стереотипов. Её преподавательница, членкиня небольшой общественной организации, Verein, поддержала Луну; вместе они подали заявку на участие в программе BAMF, которая в случае победы обеспечивала финансовую поддержку на три года проектам по помощи иностранцам/кам. Вскоре они попали в число счастливчиков/виц в Саксонии, получивших кураторство и сопровождение по подготовке детальной концепции. В декабре им повезло ещё раз: запрос в BAMF одобрили, что означало полное денежное обеспечение в течение трёх лет с официальным трудоустройством Луны в качестве координаторки.

— Вроде ничегошеньки особенного, но я ёрзала как на иголках, — продолжила читать Лис. — Как это в себе побороть? Кажется, прежде я не страдала Lampenfieber.

— Полагаю, вопросы — отличное подспорье, — пальцы Лис забегали по клавиатуре. — А переживать — абсолютно нормально, прежде ты такие сложные разработки в Германии не реализовывала... это же больше, чем волонтёрская инициатива! Впрочем, подозреваю, вне зависимости от твоих ответов и (тре)волнений, всё уже решено? Как правило, люди спокойно относятся к тому, кто немного смущается, — обычно это вызывает теплоту и желание ободрить, а не наоборот.

— Была eigentlich sehr freundliche Atmosphäre. И я прочла в его глазах безоговорочное одобрение! К тому же я была единственной кандидаткой на эту должность. Надеюсь, alles hat geklappt.

— Ещё бы, это же ты — (со)авторка проекта, должность по определению твоя!

— Хватит обо мне... как ты? Становится хоть чуточку легче?

— Четыре дня в неделю всё так же валюсь с ног. Очень устаю. Конечно, körperlich эта работа не так изнурительна, как прежняя.

— Надеюсь, это только начало, ты потиньку найдёшь нужный темп. Я всегда готова тебя поддержать, wirklich.

— Спасибо, только я сомневаюсь... как обычно. Отчего-то здесь, в Германии, интенсивность труда для меня какая-то запредельная. Меня чрезвычайно забавляют многочисленные тирады в социальных сетях о немецкой медлительности, расслабленности, work-life balance, регулярных больничных на ровном месте, длинных выходных, распитии кофе в офисе часами и прочем... Да и количество праздношатающихся в любое время дня в магазинах, лавках, ресторанах и кафе подтверждает эту гипотезу. Но у меня складывается впечатление, что я живу в какой-то другой стране. С нереалистичными требованиями к эффективности. Каждая минута должна быть до предела наполнена, насыщена, пропитана трудом и сообразительностью. Воздух как будто наэлектризован ожиданием идеального выполнения обязанностей. Без права на оплошность. Ни капли человечности. Я ощущаю, что обязана быть роботом, машиной, механизмом... вечным двигателем... Пока у меня никак не получается латте-арт, да и взбиваю молоко я так себе. Хоть начальство на словах поддерживает обучение, но на деле... времени на это у меня просто нет.

— А что в нём особенного? В латте-арте?

— Да ровным счётом ничего! У меня просто руки, похоже, как плавники... рыбы на дереве. Сердце из пены на кофе в моём исполнении похоже на кляксу.

...Лис отложила телефон, чувствуя, как ватные ноги наливаются тяжестью, сопоставимой с гравитацией какой-нибудь небольшой, но плотной планеты. Три недели в кондитерской стали для неё своеобразной формой медитации на износ: женщина так старательно вписывалась в систему, так яростно пыталась стать идеальной деталью, что само межпространство, казалось, обиженно поджало губы и затаилось. Ей было не до зеркальных миров и не до игр со смыслами — когда ты борешься с пароотводом кофемашины, шёпот вечности кажется назойливым фоновым шумом.

Она прикрыла глаза всего на мгновение. Но миг затянулся, реальность под лопатками стала подозрительно зыбкой, а запах жареных сосисок с балкона соседки сменился свежим ароматом озона.

Лис провалилась в кромешную тьму. Это не было падением в бездну, скорее — переходом между главами, когда автор переворачивает страницу.

Когда женщина снова открыла глаза, над ней сверкало созвездие зеркальных многогранников. Они крепились к потолку и стенам и дробили свет на тысячи острых осколков, отражая всё и сразу, словно безразмерная библиотека застыла в кульминации сеанса многомерного психоанализа. Шкафы напоминали гигантские мороженые-рожки: конусообразные, широким концом кверху, они уходили ввысь, плотно набитые книгами.

Вместо привычного домашнего худи Лис обнаружила на себе безупречно скроенный чёрный пиджак, облегающий фигуру с демонической элегантностью, присущей существам, знающим толк в искушениях и винах. Под пиджаком темнела узкая рубашка, а на шее болтался небрежно распущенный галстук — точь-в-точь как у Кроули, который вечно опаздывает на Армагеддон. Её серебристое каре с выбритыми висками выглядело так, будто она только что проехала на Bentley через портал в другое измерение с открытыми окнами.

Она сидела на диване в форме губ, неподалёку раскачивалось кресло, напоминавшее гигантскую скорлупку грецкого ореха.

— Оперный фердибобль, — пробормотала Лис, потирая виски.

В центре комнаты, на светлом ковре из овчины, прямо у подножия массивного стеклянного глобуса, Лис заметила чью-то фигуру. Она была... оглушительно светлой, несмотря на копну тёмных, непослушных, кудрявых волос до пояса. Луна?.. Женщина выглядела так, словно её только что бесцеремонно выдернули из-за письменного стола, за которым она внимательно изучала документы. На ней красовался традиционный наряд Азирафаэля: добротный светлый костюм-тройка из мягкого твида оттенка экрю, с безупречным бантом-галстуком и старомодными часами на цепочке. Из оттопыренных карманов пиджака торчали леденцы на случай конца света и пара редких изданий.

Луна сидела на ковре, ошарашенно озираясь по сторонам.

— Лис?.. — её голос дрогнул. — Скажи мне, что это побочный эффект от передозировки немецкой грамматики. И почему я чувствую непреодолимое желание предложить кому-нибудь чаю и обсудить пророчества Агнессы Псих?..

Лис усмехнулась.

— Боюсь, грамматика тут ни при чём. Похоже, межпространство решило, что три недели тишины — слишком долго для такой, как я. Добро пожаловать в библиотеку, где вопросы важнее ответов, а латте-клякса... вполне может оказаться картой сокровищ.

— Я помню, ты рассказывала... но всё же... почему я здесь? Зачем мы здесь? Что всё это значит? У тебя есть гипотеза... или хотя бы намёк на неё... предположение, в чём загвоздка? Что такое это самое межпространство вымысла?

— Хотела бы я знать... однажды я попыталась выяснить, но оказалась в зловещей подворотне альтернативного Нью-Йорка... Хотя... в конце концов из жутковатого комикса меня спасла потрясающая женщина. Жаль, наше свидание было таким скоротечным! Когда-то мы с Дженни в шутку попытались выстроить теорию... литературного резонанса, согласно которой межпространство... что-то вроде коллективного бессознательного — поле всех когда-либо написанных или придуманных историй, существующее параллельно реальности и питающееся воображением. А мы с Джен вроде проводников... Я выросла на англо-американской классике, я больна текстами, мой мозг структурирован сюжетами. Дженни же... с её очаровательно-хаотичными страстями и милейшими странностями, необязательностью и прокрастинацией, обладает недюжинной и неподдельной эмпатией, в том числе, литературной. Мы обе не просто читаем, мы сопереживаем... может, настолько сильно, что способны проложить... словесный мостик между мирами?.. Дать шанс альтернативным вариантам вымысла на правдивость и искренность? А моё поразительное альтер эго, Суббота?.. Подлинное отражение творческих импульсов! Она же, в отличие от меня, не страшится быть страньше, не боится прошлого, не скована немецкой бюрократией...

— Любопытно... а библиотека? Для чего она?

— А дьяволица её знает!

— Какая-то шитая белыми нитками теория, — рассмеялась Луна, по-доброму подтрунивая над подругой, — к тому же, довольно нарциссичная.

— Не спорю.

— И с какого боку-припёку тут я?.. И почему в дивном новом мире Суббота назвала меня... резонатором, если я ничего не путаю?

— Я давно потеряла надежду разобраться в метафорах, которыми сыплет Суббота... по мне, так большей частью она несёт бесподобную околесицу. В физике резонатор — система, откликающаяся на определённые частоты... он заставляет их звучать громче. Может, твоё восприятие ещё не замылено? В отличие от моего. Знаю точно одно... когда я задыхаюсь от бессилия в поединке с невыносимой действительностью, глобус вполне способен развернуть город, где время, к примеру, течёт вспять, или... где единственная ценность — умение пускать мыльные пузыри.

— Может, библиотека даёт шанс на... перезагрузку? Знания тут не довлеют над нами, а как будто.... выплёскиваются наружу! Ты только погляди на шкафы и лестницы, — восторженно воскликнула Луна. — Снанет ли она для нас благим знамением?..

Она поднялась с пола, подошла к глобусу, слегка толкнула его тыльной стороной ладони, заставляя стеклянную сферу медленно вращаться, разворачивая карту города во всей её динамической магии.

Женщина невольно подалась вперёд, наблюдая, как на поверхности проступает нечто физически осязаемое. Это не было рисунком — город вырастал из стекла, как морозный узор, обретая плотность и характер, растекаясь по шару выпуклым рельефом.

В центре, на пересечении невидимых дорог, поднималась к небу матовая церковная башня — её готические очертания казались вырезанными из застывшего тумана. Чуть поодаль стекло изогнулось дугой, воссоздавая формы медвежьего постоялого двора. Его арки и старинные выступы помнили топот лошадей задолго до появления паровых двигателей.

Вдали проступали строгие, почти академические линии ратуши, а рядом шершавое стекло повторяло каменную кладку древнего рынка. Город словно хвастался, выставляя напоказ крутые улочки, карабкающиеся вверх по склону холма.

Но самое удивительное начиналось там, где реальность Сомерсета давала трещину, пропуская через себя Плоский мир.

— Гляди! — Луна указала на крошечную, детализированную выемку. — Это же... почтамт?

Действительно, на одной из центральных улиц виднелся фасад, подозрительно напоминающий резиденцию Мойста фон Липвига. Чуть дальше по склону стекло сложилось в узнаваемые очертания... улицы Персикового пирога — первого в мире официального топонима, перекочевавшего из вымысла в кадастровый план настоящего города.

В нижней части, где формы становились более плотными и купеческими, выпукло проступил район... с консульством Анк-Морпорка. На нём гордо топорщилась вывеска с гербом, на котором бегемот плясал со снопом пшеницы.

Стеклянные холмы, окружавшие город, казались мягкими, как замша, а ипподром на окраине выделялся идеально ровным, отполированным до блеска овалом.

— Это место... — Лис коснулась пальцами матовых крыш. — Оно как будто пахнет... типографской краской. Словно наполовину состоит из камня, а отчасти — из воображения одного мудрого человека в шляпе... Этот город первым догадался побрататься с вымышленным мегаполисом. Место, где реальность подписала мирный договор с фантазией.

— Кажется, нам не помешала бы порция доброго английского эля в компании призраков из городской стражи, — улыбнулась Луна.

— Why not? — Лис положила ладонь на здание с вывеской «Залатанный барабан» и сосредоточилась.

Несколько секунд... и подруги оказались прямо у традиционного английского паба — двухэтажного кирпичного здания с белыми оконными рамами. Солнце клонилось к закату, когда Лис решительно дёрнула дверную ручку, и обе женщины оказались внутри. Низкий потолок с деревянными балками, казалось, впитывал мягкий, рассеянный свет. Стены были украшены картами Плоского мира, постерами со знакомыми Лис персонажами и ёмкими цитатами. Как в любом порядочном пабе, в углу красовался камин, у которого грел кости... Смерть, сжимая в руках массивную кружку.

Пахло домашней едой, элем и... гостеприимством. Ароматы уютной Британии, которые заставили бы сердце Азирафаэля петь, а Кроули — признать, что у человечества всё-таки есть пара недурных идей, плотные и честные, как добротный переплёт, насыщали воздух. Главным аккордом в этой симфонии был, само собой, йоркширский пудинг, манящий запахами запеченного теста, горячего масла и яиц. Медленное жаркое и грейви, впрочем, наступало ему на пятки... густым, мясным букетом подливки, в которой томились лук и корнеплоды. С ним смешивался крепкий дух запеченного картофельного пюре с хрустящей корочкой, скрывавшего сочное мясо с травами — тимьяном и розмарином. Пикантной и одновременно простецкой ноткой раскалённого фритюра и солодового уксуса щекотали нос Fish and Chips. И вишенка на торте — сладость фиников, жжёного сахара и ванили липкого десерта с ирисками — завершала мелодичным адажио всю эту многоголосую полифонию.

Луна жадно сглотнула, а Лис, причмокивая, заметила:

— Пахнет так, будто кто-то отменил диету из разочарований!

Луна с любопытством оглядела меню, которое, казалось, состояло не из названий блюд, из... обещаний сытости.

— Лис, посмотри! Колбаски на верёвочке с пюре! Как в Анк-Морпорке!

Лис, заказавшая две пинты эля у официанта с подозрительно философским выражением лица, хмыкнула.

— Надеюсь, тут мясники отвечают за качество не только перед гильдией. Хотя, конечно... кто знает, что может выпрыгнуть из твоей тарелки в межпространстве. Я, пожалуй, возьму стейк с грибным пирогом.

Эль в тяжёлых запотевших глиняных кружках принесли через пару минут. Луна сделала осторожный глоток, и на её лице расцвела... искренняя, вполне азирафаэлевская, улыбка.

— Какой потрясающий вкус! Он словно... рассказывает историю. О дожде, зелёных полях и... старом дереве.

Лис немного отпила и почувствовала, как тепло растекается по венам.

— ...и о том, что рыба очень долго ждала, пока история будет рассказана, — добавила она. — А некоторые рассказы лучше слушать, не пытаясь их анализировать под микроскопом. Просто принимать.

Вскоре принесли еду. Луна, с видом ангела, впервые вкушающего земные блага, принялась за колбаски, осторожно разрезая их ножом.

— Это волшебно! Они... нежные. И пюре такое воздушное... Как облака!

— Ещё бы, — пробормотала Лис, вонзая вилку в объёмный, с румяной корочкой и томлёным мясом, пирог. — Чувствую, к концу ужина я смогу противостоять ночным кошмарам.

— А я... смогу убедить BAMF расширить штатное расписание! Ты не находишь, что Смерть выглядит... расслабленным?

Лис подняла взгляд на фигуру в чёрном балахоне у камина.

— Возможно, ему просто нравятся пабы. Или он ждёт, когда кто-то закажет... комплект джентльмена — знаешь, почки на тосте... Он ведь существо, не обделённое тонким вкусом. И обонянием.

Одновременно в голове подруг прозвучал голос — сухой, чёткий, состоящий из прописных букв:

«ПРОШУ ПРОСТИТЬ МОЮ БЕСЦЕРЕМОННОСТЬ, НО, БОЮСЬ, МНЕ НУЖНА ВАША ПОМОЩЬ. АВТОР В ОПАСНОСТИ. ЕГО ПОГЛОЩАЮТ КРОВОЖАДНЫЕ МЫЛЬНЫЕ ПУЗЫРИ, ОН ПОТЕРЯЛСЯ. ЕСЛИ МЫ НЕ ОТЫЩЕМ ЕГО, ПЛОСКИЙ МИР СХЛОПНЕТСЯ. ЕГО ПОГЛОТИТ БЕЛАЯ ДЫРА ПЛОХО ВЗБИТОГО МОЛОКА».

Лис чуть не выронила кружку. Луна, которая мгновение назад собиралась заказать ещё один пудинг, замерла с открытым ртом. Абсурдность просьбы была настолько всеобъемлющей, что шок уступил место незамутнённому любопытству.

— Извините, — Лис опомнилась первой и обратилась к Смерти. — Не могли бы вы... дать чуть больше конкретики? Что значит: потерялся?.. Заблудился между абзацами?

Обе женщины уставились на пустые глазницы внутри капюшона, в которых мерцали крошечные синие звёзды. Смерть аккуратно поставил кружку на стол.

«ОН ЗАСТРЯЛ В ПЕТЛЕ. ВИДИТЕ ЛИ, В ЭТОМ ГОРОДЕ ВРЕМЯ ВЕДЁТ СЕБЯ НЕВОСПИТАННО. ИДЁТ ВСПЯТЬ. ТЕ, КТО СОЗДАЁТ МИРЫ, УЯЗВИМЫ ПЕРЕД ТЕРМОДИНАМИЧЕСКИМИ ГРУБОСТЯМИ. АВТОР ПЫТАЛСЯ ВЗБИТЬ МОЛОКО ДЛЯ УТРЕННЕГО КОФЕ, НО ПОСКОЛЬКУ СЕГОДНЯШНЕЕ УТРО НАСТУПИТ ТОЛЬКО ПОСЛЕ ЗАВТРАШНЕГО ВЕЧЕРА, МОЛОКО ОТКАЗАЛОСЬ ПОВИНОВАТЬСЯ ЗАКОНАМ ФИЗИКИ И ПРЕВРАТИЛОСЬ В ПЕННУЮ БЕЗДНУ. А КРОВОЖАДНЫЕ МЫЛЬНЫЕ ПУЗЫРИ ОКРУЖИЛИ АВТОРА, СТИРАЯ СМЫСЛЫ».

— Но как мы можем помочь? — спросила Луна. — Мы же... просто туристки в маскарадных костюмах.

«ЧТОБЫ СПАСТИ АВТОРА, НУЖНО ВЕРНУТЬ ВРЕМЕНИ ЕГО ПРАВИЛЬНОЕ ТЕЧЕНИЕ. ЭТО ТРЕБУЕТ ОПРЕДЕЛЁННОЙ... ЧУТКОСТИ».

Он поднялся с кресла и подошёл к женщинам вплотную.

«ВАМ НУЖНО НАЙТИ ЧАСОВЩИКА, КОТОРЫЙ НЕ УМЕЕТ СЧИТАТЬ ДО ДВЕНАДЦАТИ. ОН ЖИВЁТ НА УЛИЦЕ ПЕРСИКОВОГО ПИРОГА. ВАМ ПРИДЁТСЯ ВРУЧИТЬ ЕМУ ЧТО-ТО, ЧТО УЖЕ ЗАКОНЧИЛОСЬ, НО ЕЩЁ НЕ НАЧИНАЛОСЬ. КЛЯКСА НА КОФЕ ПОДОЙДЁТ, ЕСЛИ ВЫ СУМЕЕТЕ УБЕДИТЬ ЕГО, ЧТО ЭТО ЧЕРТЁЖ ГАЛАКТИКИ».

Лис приподняла бровь.

«ВТОРОЕ: КОГДА ВРЕМЯ НАЧНЁТ ДРОЖАТЬ, ВЫ ДОЛЖНЫ ВЫЙТИ НА ЦЕНТРАЛЬНУЮ ПЛОЩАДЬ. ТАМ, У ПОДНОЖИЯ БАШНИ, ВЫ УВИДИТЕ БЕЛУЮ ДЫРУ. ОНА ВЫГЛЯДИТ КАК ОГРОМНАЯ ЧАШКА ЛАТТЕ, НО НЕ ОБОЛЬЩАЙТЕСЬ. ВАМ НУЖНО БУДЕТ ВЫПОЛНИТЬ ПРЫЖОК ВЕРЫ, НО НАОБОРОТ. ВМЕСТО ТОГО ЧТОБЫ ПАДАТЬ ВНИЗ, ВЫ ДОЛЖНЫ ВСПОМНИТЬ СВОЁ САМОЕ ГОРЬКОЕ УВОЛЬНЕНИЕ И ПРЕВРАТИТЬ ЕГО В СЛАДКИЙ ПУДИНГ. ЭТО СОЗДАСТ РЕЗОНАНС, КОТОРЫЙ ЛОПНЕТ ПУЗЫРИ».

— А как же время? Как вернуть его в норму?

«ЭТО ПРОСТО, — Смерть направился к выходу. — КОГДА ВЫ ВЫЙДЕТЕ ИЗ ПАБА, ВЫ ЗАМЕТИТЕ, ЧТО СОЛНЦЕ ВМЕСТО ТОГО, ЧТОБЫ СКРЫТЬСЯ ЗА ГОРИЗОНТОМ, РЕШИЛО ВЕРНУТЬСЯ В ЗЕНИТ. ЭТО ОЗНАЧАЕТ, ЧТО ПОЛДЕНЬ УЖЕ НАСТУПИЛ, ХОТЯ ВЫ ТОЛЬКО ПОУЖИНАЛИ. ЧТОБЫ ПЕРЕВЕРНУТЬ ПЕСОЧНЫЕ ЧАСЫ ГОРОДА, НУЖНО НАЙТИ МОМЕНТ ИСТИННОЙ НЕОБЯЗАТЕЛЬНОСТИ. ВЫ ДОЛЖНЫ СДЕЛАТЬ ЧТО-ТО СОВЕРШЕННО БЕСПОЛЕЗНОЕ, НО СО СМЫСЛОМ, ЧТОБЫ ВСЕЛЕННАЯ СМУТИЛАСЬ И РЕШИЛА НАЧАТЬ ВСЁ СНАЧАЛА».

— Бесполезное, но со смыслом? — Луна хмыкнула. — В этом мы профи.

«ИМЕННО ПОЭТОМУ ВЫ ЗДЕСЬ, — Смерть взялся за ручку двери. — И ПОМНИТЕ: АВТОРУ НУЖЕН ЕГО КОФЕ. НО БЕЗ МЫЛЬНЫХ ПУЗЫРЕЙ. УДАЧИ. ОНА ВАМ ПОНАДОБИТСЯ, ПОСКОЛЬКУ СЕГОДНЯ У НАС ВЧЕРАШНИЙ ДЕНЬ».

С этими словами фигура в чёрном растворилась в воздухе. Подруги переглянулись.

— Ну что, — Лис встала. — Пойдём спасать мироздание от молочной катастрофы?

Как только женщины переступили порог, их ослепило яростное солнце. Тени стали короткими и резкими.

— Поищем часовщика, который не дружит с двенадцатью, пока время... не превратилось в тыкву.

Подруги ступили на мостовую. Растерянные люди вокруг завороженно разглядывали снежные хлопья, которые подпрыгивали и триумфально воссоединялись с небесами в ярком солнечном свете, — слепой снегопад наоборот.

— Улица Персикового пирога должна быть где-то сзади, — Лис неопределённо махнула рукой. — Или спереди, если мы движемся к завтраку.

Они нашли мастерскую часовщика по звуку. Из-за двери доносилось нестройное «тик-так-так-ку-ку-бум», словно время здесь не отсчитывали, а запутывали. Над дверью висела вывеска, на ней после 11 следовал... вопросительный знак.

Часовщик, человек с лупой на лбу, похожий на комара-интеллектуала, не удивился гостьям. Он как раз аккуратно извлекал из будильника позавчерашний звон.

— Нам нужна ваша помощь, — начала Луна, стараясь не смотреть на часы, стрелки которых вращались, как лопасти обезумевшего вертолёта. — Мы принесли чертёж галактики.

Она торжественно протянула ему салфетку, на которой Лис второпях изобразила кофейную кляксу.

— Чертёж галактики? — часовщик прищурился. — Выглядит... устрашающе. Как будто сверхновая умерла... взорвалась и распалась на нейронные звёзды.

 
Она сунула руку в карман и нащупала там... тот самый чек из итальянского городка. В мире абсолютной новизны, он выглядел артефактом из 1984. Скомканный, блёклый, тем не менее, он казался более осязаемым, чем вся эргономичная мебель.

— Смотри, — Лис протянула бумажку Луне, — какая-то порождённая избытком санджовезе ерунда преследует меня...

Подруга взяла чек. Как только её пальцы коснулись бумаги, буквы на ней начали пульсировать. Синее пламя не вспыхнуло, нет, но текст начал перестраиваться, словно кассовый аппарат... обновил прошивку.

— Объект Лис: уровень накопления ящиков с кольраби — критический, — вслух прочитала Луна. — Гляди-ка ниже! Текущая локация: гипертрофированная обыденность. Статус: поиск ответа.

Суббота осклабилась.

— Вот и резонанс! Понимаешь, Луна, межпространство — не тюрьма. Скорее... наглядное пособие. Лисхен, собственник супермаркета мечтает об идеальных бета/гамма-сотрудник/цах... спит и видит... грезит, чтобы сверхурочные превращались в... сому, а возмущение — в мягкий гипнопедический шёпот. Полагаю, чек — твой билет к свободе. Сумма отработанных часов удалена... здесь время — кандалы, переменная в уравнении рабства. Что ты ещё обнаружила, Луна?

— Приписку... мелким шрифтом. Если реальность видится бумажной, проверьте настройки искренности. Примечание 14: не ищи демиурга в опечатке в главе об овощах.

Лис расхохоталась. Копившееся с неприятного разговора напряжение сквозило из всех щелей, как воздух из проколотого шипастого колеса механического пса.

— Значит, всё это... — женщина обвела руками комнату, — декорации?.. Чтобы я довела до абсурда и высмеяла собственные опасения?

— Вроде того! — Суббота подскочила к консоли управления ароматами. — Побеждённый вирус буквальности превращается в иронию.

Она нажала на кнопку, на которой было написано «синтетический восторг». Комнату наполнил густой, терпкий и неуместный запах... аниса, фенхеля и лимона.

— Мой чай... — прошептала Лис.

Луна протянула ей чек: «ИТОГО: 15 января. Выход из тиража обыденности подтверждён. Смена издательства одобрена».

— Переход в другой жанр, — подмигнула Суббота. — Из производственной драмы с элементами хоррора — в роман воспитания со вкусом шоколада.

Лис больше не чувствовала себя функцией в таблице начальника. Она предвкушала... созвездие возможностей.

Суббота ещё раз дунула в свистульку, возвещая начало новой, непредсказуемой жизни. Впрочем, благо это или горе безудержное, предстояло ещё выяснить :).

Будильник прозвенел в без десяти пять. Сегодня на работу Лис собиралась к семи. Ей снился межпланетный рыцарский турнир чередой зрелищных дуэлей. Люди в латах и кольчугах использовали как оружие... математические формулы, смысл которых неизменно ускользал от Лис.

Уже третий год подряд женщина работала 31 декабря, как и 2 января, впрочем. В прошлой жизни она обожала новогодние праздники, каникулы... до дрожи в коленках: предвкушала, готовилась, наслаждалась ожиданием. Но не теперь.

Сумерки опустились на город, как тяжёлый бархатный занавес. Лис чувствовала себя... древним палимпсестом, с которого грубой мочалкой стёрли все приличные тексты, оставив список инвентаризации гнилых луковиц.

Она прижала телефон к уху, словно это была единственная нить, связывающая её с обитаемым миром.

— Джен? Hallöchen, душа моя! Guten Rutsch ins neue Jahr!.. Слушай, новости такие, что даже Вильгельм Баскервильский сложил бы свои линзы и... ушёл бы в запой! Шеф окончательно свихнулся, то бишь... вообразил себя магистром тайного ордена Скудоумия и Отваги. Последние две недели мы начинаем в пять тридцать утра. Знаешь, зачем? В этом столько же смысла, сколько в поиске философского камня среди замороженной пиццы!.. Ноль!

Лис нервно заходила по комнате, пытаясь игнорировать праздничные фейерверки на улице, от которых сердце стучало где-то в пятках и кончиках пальцев. А ведь когда-то, до большой войны, она обожала салюты.

— Вчера пришло... письмо счастья. Хроника утраченных иллюзий! Наш хмурый... настоятель отменил рождественский корпоратив. Представляешь? Раньше он обещал его в январе — якобы в декабре мы слишком заняты служением Мамоне и ящикам с бананами. Корпоратив в подсобке среди пустых коробок — само по себе жалкое зрелище... но теперь и ему конец! Собственник написал целый трактат... мол, у нас серьёзные проблемы со списанием товара и командным духом. Видимо, последний пахнет просроченным йогуртом, и его нужно лечить... личными беседами и разъяснениями. Лютая хтонь, не находишь? Такой себе остров накануне, где берег надежды виден, но доплыть до него мешают... заплесневелые лимоны и просроченная рыба! Не то что я хотела на корпоратив, отнюдь!..

На том конце провода Дженни рассмеялась.

— Ох, Лис, — произнесла она, — ты же понимаешь, что он просто пытается выстроить инквизицию на руинах логики? Он наказывает подчинённых отсутствием праздника, которого никто не хотел. Высшая форма теологического абсурда. Впрочем, осталось всего семь рабочих дней. Семь дней творения, хотя их было шесть, вряд ли это удачная аналогия... лучше... семь всадников Апокалипсиса, после которых супермаркет обрушится в бездну!

— Всадников было четыре... в бездну он не обрушится, к моему величайшему сожалению. Но я молю всех богинь просвещения, чтобы он... прогорел! — прыснула Лис. — Я пытаюсь радоваться, честно. Но сил нет!.. Энергия на нуле. Отпуск слишком короток... всего три дня. Четырнадцатого с утра уже обучение в кондитерской. Смею надеяться, это про наслаждение и творчество, по крайней мере, собственник-кондитер создаёт пирожные, конфеты, печёт хлеб... там люди должны быть добрее, ну хоть на пару делений по шкале Манселла, — женщина перевела дух. — Знаешь, что меня бесит больше всего в этой Баудолино-эпопее? Неопределённость! Я прошу выходные с двенадцатого по четырнадцатое. Мне нужно успеть получить новый рецепт на лекарство, восстановиться, сходить в термы... У меня довольно сверхурочных, но они молчат! Согласно плану на следующую неделю, я опять перерабатываю. Пропорциональный отпуск за январь? Нет его, говорят, хотя по закону должен быть. Они удавятся за каждый цент, Джен! Я в бешенстве от отсутствия обратной связи. Я уведомила об уходе заранее, я сделала всё по протоколу, в ответ — гробовая тишина, как в библиотеке после пожара.

Подруга слушала, не перебивая.

— Ты имеешь полное право злиться, Лис... Твой начальник пытается играть в демиурга, но его мир — картонная коробка. Ты уже нашла свою формулу синхронизации, помнишь? 15 января — твоя точка омега.

— Да... семь дней. Семь всадников овощного апокалипсиса. Главное — не смотреть назад, чтобы не превратиться в соляной столп... или в мешок с сахаром. Спасибо, Джен. С Новым годом!

В этот самый момент очертания гостиной стали расплываться, Лис ощутила запах свеженапечатанных страниц и озона, где-то на задворках сознания зазвенели невидимые колокольчики, а затем раздался хлопок.

Женщина моргнула и открыла глаза... среди зеркальных многогранников и конусообразных шкафов библиотеки. В нескольких шагах свой внезапно замолчавший мобильный удивлённо теребила в руках Дженни. Она, похоже, недавно подстриглась: совсем короткие рыжеватые кудряшки с отдельными синими прядями завивались очаровательно-хаотично. В отличие от Лис в рваных джинсах и светлой толстовке с небрежно собранными в хвост на затылке светлыми волосами, Дженни выглядела элегантно — в тёмных облегающих брюках, замшевых ботинках, серебристом топе с пайетками и чёрном широком пиджаке.

— Неожиданно, — выдохнула она. — Я планировала встречать новый год с Т. и его дочерью... но я всегда тебе рада, — добавила женщина с улыбкой.

— А я тебе! И хоть с недавних пор у меня масса вопросов к этому месту, его головоломкам и картонным гениям, — ответила Лис, — но... любопытство зудит сильнее!

И она направилась к глобусу посредине. Внезапно откуда ни возьмись, словно из воздуха, на диване в форме губ материализовалась Суббота в псевдоисторическом наряде — безразмерном платье с широкими рукавами из антрацитового бархата с вышивкой золотыми нитями лапчатым крестом на груди. Талию подчёркивали несколько слоёв цепей с песочными часами и крошечным кинжалом.

— С новым годом! — улыбнулась она, широкими шагами, уверенно направляясь к стеклянной сфере. — Куда нынче отправимся праздновать?

Стеклянный шар ожил: на нём прямо из пустоты игрой света, теней и текстур выстраивался рельеф незнакомого города.

— Глядите, — прошептала Лис, указывая на северную часть глобуса. — Всё в... аркадах.

Город напоминал бесконечный лабиринт из тончайших нитей. Стекло выгнулось тысячами крошечных портиков. Крытые переходы тянулись вдоль каждой улицы, создавая кружевной узор из сводов и колонн. Казалось, по этому городу можно идти бесконечно, оставаясь под защитой каменных сводов.

В самом центре в небо взмывали две иглы. Одна — высокая, стройная, идеально прямая; вторая — короче и опасно накренившаяся, застывшая в вечном падении. Они выглядели как два восклицательных знака, поставленные средневековыми архитекторами в порыве тщеславия.

Чуть поодаль располагался храм. Его нижняя часть была старательно украшена барельефами, а верхняя оставалась... как будто незавершённой, словно мастер вдруг без причины бросил резец.

У подножия башен возвышалась фигура могучего бородатого гиганта с трезубцем. У его ног извивались морские существа.

Неподалёку возвышался комплекс зданий университета с внутренними двориками, украшенными сотнями гербов. Здесь воздух, казалось, сгущался от накопленных знаний — в цитадели права и медицины, чьи стены помнили голоса первых вольных студентов/ок Европы.

Траектория одной из бесчисленных галерей изгибалась и карабкалась вверх, на крутой выступ. Сотни ступеней и арок вели к круглому куполу, венчающему холм.

Лис присмотрелась к узкой щели между плотно пригнанными друг к другу домами. Там, под слоем прозрачного материала, угадывался блеск воды. Город скрывал в своих недрах каналы, видимые сквозь крошки-окошки в стенах.

— Город учёных, галерей, кирпича и... толстых поваров/их, — отметила Суббота. — Кожей чувствую его терракотовый характер и аромат болоньезе. На главную площадь для начала?..

— Охотно! — Лис коснулась ладонью глобуса.

— Почему нет? — подмигнула Дженни.

Через несколько секунд подруги оказались между средневековыми и ренессансными зданиями, бесчисленными кафе и уличными музыкант(к)ами.

Суббота резко обернулась к подругам, и её глаза в свете фонарей остро блеснули, совсем как кинжал на её поясе.

— Лис, Дженни, боюсь, у нас мало времени... Межпространство под угрозой. Мир не рухнет, но всё гораздо хуже. Грядёт... великое упрощение. Похоже, в черновиках завелась... моль буквальности, то бишь... вирус. Если мы не найдём... код да Винчи за два часа, новый год превратится... в годовой отчёт супермаркета, а шампанское — в хлорированную воду. Праздник — это интерпретация, а её кто-то стирает! Мы должны совершить перипатетический рейд. Это не просто город... огромная библиотека, где вместо полок — портики. И нам нужно прочитать её послание правильно, иначе завтра мы проснёмся в мире, где существуют только инструкции и ценники.

— Звучит как название новой политики оптимизации в магазине, где я всё ещё работаю, — буркнула Лис.

— Но что всё это значит? — обеспокоенно спросила Дженни, тряхнув кудряшками.

— Вещи перестают быть символами, — продолжила Суббота. — Если не остановить вирус до полуночи, метафоры погибнут, а новый год станет обычным числом в календаре. Ты, Лис, превратишься в функцию, Дженни — в перечень правил и ошибок, а я, вероятно, исчезну. Как твоё чувство юмора, Лисхен... почернею, отпаду и почину клинической смертью. Мир потеряет... подоплёку... утратит глубину. Останется инвентарная опись.

— О, нет, — выдохнула Лис, — только не мир без интерпретаций! Это же будет... бесконечный рабочий день 31 декабря.

— Именно, — кивнула её альтер эго. — Полагаю, нам нужно отыскать... утерянную сноску — первичный смысл, который делает жизнь историей, а не бездушным отчётом. Здесь, в этом городе, каждый портик — ссылка, каждая площадь —  тезис.

Она решительно зашагала в сторону Piazza Maggiore, и подруги последовали за ней.

— Начнём отсюда, — Суббота обвела рукой залитую огнями площадь. — По словам Эко, тут зародилась перипатетическая философия. Нам нужно идти под аркадами и размышлять на ходу. Наша задача — расслышать... шёпот портиков. Отличить подлинные смыслы от рыночного гула.

Они подошли к базилике. Лис задрала голову, рассматривая фасад в том месте, где изящный мрамор внезапно обрывался, уступая место грубому кирпичу.

— Видишь незавершённость? — указала на стену её подруга из снов. — Эко называл её... открытым произведением. Вирус буквальности, подозреваю, жаждет, чтобы всё было закончено, упаковано и промаркировано. Но новый год — не финал, а вечно недописанная глава. Мы должны принять незавершённость как дар, не как проблему.

Все они почти бегом пересекли площадь и направились к главной библиотеке. Внутри Лис замерла на стеклянном полу. Под её ногами, подсвеченные мягким светом, лежали руины римской эпохи.

— Глядите вглубь, — прошептала Суббота. — Это палимпсест. Знание всегда имеет слои. Буквальность видит только стекло, наблюдатель/ница — историю под ним. Дальше — в архигимназию, — скомандовала она, сворачивая в университетский квартал. — В анатомический театр. Придётся вскрыть не тело... структуру времени! Нужно понять, из чего состоит радость, которую у тебя украли в департаменте овощной скорби. Убеждена, мы найдём её формулу среди деревянных статуй лекарей.

Они почти летели по Via Zamboni, мимо шумных студентов/ок, к зданию университетской библиотеки.

— Там, — Суббота указала на окна воссозданого кабинета Эко, — среди сорока тысяч томов, мы отыщем чистый лист. Твой дар п(р)орицания, Лис, проявит на нём заветные буквы... но прежде...

Она остановилась у входа в узкие улочки Квадрилатеро, где пахло пармезаном, мортаделлой и вином.

— Прежде мы заглянем в Osteria del Sole. Истину не отыскать на пустой желудок. Чтобы победить великое упрощение, мы должны... почувствовать вкус. Если мы насладимся бокалом вина в месте, где люди пили его с 1400-х годов, вирус буквальности точно отступит! Семь мест, семь ключей. Ну что... готовы вернуть миру его многомерность?

Женщины протиснулись сквозь узкий дверной проём Osteria del Sole. Внутри время, казалось, свернулось калачиком в углу, как сонная кошка, игнорируя шумную толпу. Длинные деревянные столы были облеплены людьми.

— Никаких меню, никаких QR-кодов, — торжественно провозгласила Суббота. — Это место — бастион против буквальности. Здесь ты приносишь свою еду, но покупаешь вино у хозяев/ек. Симбиоз личного и общего, — и она извлекла из своего безразмерного подола свёрток с ароматной мортаделлой, багет, ветчину, несколько томатов и кусок выдержанного пармезана.

— За многомерность, — Дженни подняла бокал густого рубинового санджовезе. — За то, чтобы в вине искали стины, и оно не превратилось... в напиток спиртосодержащий со скучным артикулом.

Лис сделала глоток. Терпкий, вяжущий вкус с нотками вишни невольно заставил её зажмуриться. Это был не просто алкогольный напиток — жидкая история, ферментированная радость поколений.

— Чувствуешь? — Суббота подалась вперед. — Твой дар п(р)орицания трансформируется. Ты больше не отрицаешь, ты утверждаешь... красоту момента.

Они ели и пили, понимая, каждый/ая за столом — сложная вселенная, открытое произведение. В этот момент Лис захотела, чтобы их приключения никогда не заканчивались.

— Пора, — Суббота поднялась, её цепи звякнули.

Они вышли на Via Zamboni, вошли в здание университетской библиотеки, поднялись к крылу, воссоздающему кабинет Эко. Белые полки уходили ввысь. На столе лежал чистый лист бумаги. Моль буквальности уже начала подгрызать его края — они становились серыми, как чековая лента.

— Пиши, — приказала Суббота. — Используй своё возмущение как чернила, а надежду — как перо. Прояви смысл.

Лис подошла к столу, вспомнила подъёмы в четыре утра, бесконечные ящики, бестолковые распоряжения начальника.

«Жизнь не является суммой отработанных часов», — начала она писать мысленно, и на бумаге стали проступать буквы. — «Праздник — это право на тайну. Мы — не функции в таблице. Мы — ещё не разгаданные головоломки. Мы больше суммы составляющих...»

Лист вспыхнул тёплым светом. Сияние хлынуло вокруг сотнями солнечных зайчиков, перескакивая с корешка на корешок. Вирус буквальности ускользал из межпространства, не выдерживая веса подлинных смыслов.

Звон колоколов на площади возвестил полночь.

— Спасены, — выдохнула Суббота, обнимая подруг, извлекая из складок безразмерного платья бутылку игристого и три бокала.

— Мы справились, — прошептала Лис. — Но мне всё еще нужно вернуться и отработать семь дней...

— Но теперь ты будешь работать в мире, где за каждым ящиком с кольраби таится цитата из Данте, а шеф — плохо написанный персонаж в... хорошей книге. Авторы/ки, как ты уже знаешь, нередко переписывают финал, — Суббота звонко рассмеялась, наполняя бокалы золотистой бурлящей жидкостью. — С новым годом!

Лис нащупала в карманах джинсов непонятный чек, развернула его и обнаружила на нём напечатанный блёклыми, прыгающими буквами текст. Кассовый аппарат, казалось, в последний момент передумал быть просто счётной машиной:

ООО «МЕЖПРОСТРАНСТВО — ЧЕРНОВИК БЫТИЯ»
Терминал: СУББОТА_01.01

ОТЧЁТ О КАЛИБРОВКЕ СМЫСЛА

Объект Лис: дар п(р)орицания активирован. Уровень накопления ящиков с кольраби — критический. Выполнена дефрагментация реальности.

Объект Дженни: якорь стабилен, синхронизирован с СДВГ и игристым.

Статус системы: Моль буквальности аннигилирована. Метафоры переведены в режим высокой чёткости.

ПРЕДУПРЕЖДЕНИЕ: Жизнь не подлежит возврату и обмену при потере способности к интерпретации.

ИТОГО: Сумма отработанных часов удалена. Остаток: бесконечность открытого произведения.

СПАСИБО, ЧТО ВЫБРАЛИ НАШУ ВСЕЛЕННУЮ. СОХРАНЯЙТЕ ИСКРЕННОСТЬ ДО КОНЦА ТИРАЖА.

Электронная подпись: АБВГД
Демон небрежной классификации временно отстранён

Лис несколько раз моргнула, пытаясь сфокусировать взгляд на строчках. В тусклом свете буквы начали расплываться, превращаясь в обычные цифры — стоимость двух килограммов яблок и пачки салфеток.

— Какой-то бред, — пробормотала она, скомкала бумажку и сунула её обратно в карман, вряд ли сознавая, что только что держала в руках подтверждение своей победы над серостью мира.

 

...Сочельник в южной Германии принёс ветер, сырую стужу — один градус в плюс ошущался минус пятью, и первый нерешительный снег.

Лис едва выдержала два дня в предпраздничном безумии супермаркета; поход на работу всякий раз стоил героических усилий. Да, дни шли, заявление об увольнении набирало ход, до освобождения оставалось три недели, но... выходных критично не хватало для восстановления, в отпуск хотелось... на год, а для новых обязанностей в кондитерской с середины января требовалось быть свежей, как огурчик, и наполненной жаждой трудиться энтузиасткой.

Нынче, в преддверии ухода, в магазине Лис хвалили, подчёркивая, какая, оказывается, она замечательная сотрудница (главное, дешёвая), всячески демонстрируя сожаление. Впрочем, несмотря на озвученную официально основную причину — тяжело физически, невыносимо для спины и поясницы, никто не удосужился хоть сколько-то облегчить ей последний месяц. Лис по-прежнему в критические моменты оставалась одна, без дополнительной помощи и участия, наедине с тактическими управленческими ошибками. Сотрудники/цы продолжали бежать из супермаркета, как с тонущего корабля, в том числе недавно нанятые, а новых, по словам правой руки собственника, не удавалось найти.

24 декабря Лис отправилась на прогулку. Рождественскую ярмарку в этом году она уже проворонила со всеми потрохами, так что вместо глинтвейна в безлюдном городе, где все сидели по домам с картофельным салатом, тушёной красной капустой и жареным гусём с кнедликами... языком ловила снежинки, совсем как в детстве. Настроение прыгало от нелепого предвкушения новогодних чудес до придавившей к полу вселенской усталости, когда и трёх выходных мало, чтобы прийти в себя.

Лис сделала уборку, планировала в пятницу утром сходить в бассейн; холодильник был полон всякой всячиной, а на столе дозревало манго.

Женщина прилегла на диван, чтобы немного передохнуть. Веки сами собой сомкнулись — грань между явью и дрёмой истончилась. Внезапно Лис ощутила запах бумаги и озона, как после грозы. Где-то рядом еле слышно зазвенели невидимые колокольчики, а затем раздался хлопок, словно захлопнули гигантскую книгу. Лис открыла глаза.

Над ней висели тысячи крошечных зеркальных многогранников. Стены и потолок, казалось, состояли из бликов, расширяя и без того грандиозное пространство миллионами одинаковых вселенных. Конусообразные книжные шкафы, узкие снизу, широкие сверху, наполненные до отказа как старинными, так и ультрасовременными изданиями в произвольном порядке, уходили куда-то ввысь, куда вели винтовые расходящиеся, передвижные лестницы. Тумбочки с выдвижными ящиками, столы с лампами в форме бутонов, гроздей винограда, рогов изобилия, баклажана или хурмы подчёркивали сюрреалистический уют библиотеки.

Посредине на начищенном паркете лежал ковёр из овчины молочного цвета, на нём стоял огромный стеклянный глобус. Вместо привычных материков и океанов на нём была размещена выпуклая карта неведомого города, всякий раз другого.

Лис обнаружила, что сидит в одном из плетёных кресел в виде скорлупки грецкого ореха. Напротив, в таком же кресле устроилась Суббота, погружённая в чтение постоянно меняющейся книги; выглядела она безмятежной.

— Привет, спящая красавица, — не поднимая головы, пробормотала Суббота. — Не ожидала тебя так скоро. К тому же, не по инструкции. Рождественское чудо?..

— Привет, — улыбнулась Лис. — Какое там чудо. Скорее, межпространственная телепортация по принуждению. Я вообще-то собиралась съесть манго.

Суббота посмотрела на подругу.

— Мелковато для Сочельника, не находишь?

— Зато честно. Меня уже даже не удивляет... выдернули в самый подходящий момент. Устала, как древний мамонт на грани вымирания, а тут... явление рождественского духа, призрака... Субботы. И на том спасибо! Хоть не призрака прошлого, который начнёт нудить о потерянных возможностях. Раз уж ты здесь… С Рождеством! С непредсказуемой, но, надеюсь, увлекательной новой главой?.. — Лис подошла к глобусу и склонилась на сферой.

Проступавший сквозь прозрачную гладь город, лишённый красок, растекался игрой света в гранях, обнажая матовые изгибы и острые линии, — хрупкий механизм, собранный из застывших мгновений.

В центре высились массивные стены древней крепости. Стеклянные башни с глубокими трещинами в кладке казались высеченными из цельных кусков горного хрусталя. Между ними, во рву, тянулись бесконечные ряды книжных полок, заставленных мириадами крошечных прямоугольников.

Город огибала широкая, плавно изогнутая лента реки. Её поверхность была испещрена мелкими чешуйками — рябью. Через реку то и дело были перекинуты тонкие, как паутинки, нити арочных мостов.

У подножия холма стояло монументальное здание с высокими окнами-витражами, некогда бывшее кинотеатром. Теперь его внутренности представляли собой концентрические круги стеллажей, уходящих в глубину, словно воронка, затягивающая внутрь каждого/ую искателя/льницу смысла.

Вдоль замковых стен тянулись шершавые открытые ниши, вероятно, из песчаника. Здесь не было дверей — только ряды корешков, открытых всем ветрам, и маленькие коробочки-копилки с прорезью для монет.

Улицы города напоминали извилистые трещины на льду. Домики с острыми крышами плотно жались друг к другу. На фасадах проступали едва заметные выпуклые буквы вывесок, приглашающие войти в «картографические залы» или «поэтические чердаки».

Над крышами возвышалась игла церковной колокольни. Её поверхность была покрыта гравировкой, имитирующей резьбу по камню, а вокруг застыли тени надгробий, поросших прозрачным мхом.

В стороне, на лугу, раскинулись гигантские шатры. Казалось, под их сводами заперто эхо тысяч голосов, спорящих о вечном.

— Это место... — Лис замялась. — Похоже, здесь слова весят больше золота.

Суббота подошла ближе.

— Там сейчас тоже Сочельник, Лис. Но вместо гусей там едят... идеи! Может... махнём на... молочные луга? Кажется, там происходит что-то любопытное... ярмарка? Фестиваль?..

— Почему нет?

Женщины взялись за руки, Лис коснулась ладонью шатра и... в мгновение ока они оказались внутри: в гигантской белой палатке, где гудели голоса от низких контральто до тонких сопрано.

Это был не обычный базар — целый лабиринт из временных книжных стеллажей, уставленных тысячами томов. Сквозь матерчатые стены пробивался приглушённый свет, а сверху свисали вымпелы с каллиграфическими надписями: HAY FESTIVAL, WORDS MATTER, READ MORE.

Вокруг текли ручейки людей: кто-то листал только что купленную книгу, кто-то стоял в очереди за глинтвейном и грогом, кто-то увлечённо о чём-то спорил.

— Ну вот, — Суббота огляделась, поправляя ожерелье. — Похоже, мы в самом эпицентре... ядерного взрыва, то бишь ярмарки идей. Или это... особый ритуал, когда все атеисты/ки собираются, чтобы почитать?..

Воздух вибрировал от интеллектуальной энергии и полнился рассказанными историями.

— Похоже, нас занесло туда, где ценят содержание... Впрочем, количество тоже, — усмехнулась Лис, проводя указательным пальцем по корешкам книг.

Суббота кивнула в сторону открытого прохода, где за матерчатой стеной виднелась старинная каменная кладка и несколько деревянных ящиков, заставленных книгами.

— Идём, — сказала она. — Может, там найдётся что-нибудь, как пережить праздники с пользой для разума... но без ущерба для нервной системы.

Они вышли из основного шатра и оказались на небольшой площади, где несколько книжных полок протянулись вдоль стены, похожей на руины древнего замка. Возле них, увлечённо что-то записывая в блокнот, стоял... невысокий, жилистый мужчина в поношенном твидовом пиджаке с заплатами на локтях. Его тронутые сединой волосы топорщились в разные стороны, словно он только что вышел из аэродинамической трубы. Он что-то бормотал себе под нос, сверяя записи в с названиями книг.

— Не то... всё не то... много логики, мало абсурда, — ворчал он.

Лис замерла. Лицо мужчины показалось ей смутно знакомым, словно она видела его на задней стороне обложки какой-то запутанной, но увлекательной книги.

— Джаспер? — негромко произнесла Суббота; в её голосе послышалось редкое для неё почтение, выстоянное на иронии.

Мужчина вздрогнул, обернулся и посмотрел на них поверх очков-половинок.

— Новые персонажи? Или старые знакомые? Только не говорите мне, что вы из отдела корректуры. Я как раз пытаюсь доказать, что в Сочельник алфавитный порядок... оскорбляет воображение!

— Мы скорее... вольные читательницы, — ответила Лис. — Решили проверить, действительно ли... здесь идеи едят вместо гусей.

— Идеи гораздо питательнее, — заверил её писатель, захлопывая блокнот. — Хотя от грога с жареным камамбером я бы не отказался. Но прежде... — он заговорщицки понизил голос, — не поможете ли вы мне отыскать одну книгу? Она имеет неприятную привычку менять название, как только берешь её в руки. В ней спрятана инструкция, как сделать так, чтобы 25 декабря наступило... в головах у тех, кто разучился удивляться.

— Как же нам её узнать? — Лис подошла ближе к полкам. — Есть какие-то особые приметы? Может... она рычит или бьётся током?..

Автор прищурился, потирая подбородок.

— Схватываете на лету! От неё исходит едва уловимый аромат... обещаний, которые мы давали себе в детстве, но так и не решились выполнить. И ещё она весит ровно столько, сколько весит ваша самая бредовая мысль.

Суббота скептически приподняла бровь.

— Моей дури хватит на целую библиотеку! В моём случае книга будет неподъёмной?..

— Примерно так, — подтвердил мужчина. — Но сейчас она, скорее всего, прикидывается незаметным пособием. Например, справочником по налогообложению в Уэльсе за 1984 год. Классификацией оттенков серого. Она убеждена: в канун Рождества никто в здравом уме не потянется за таким чтивом.

Лис медленно пошла вдоль стеллажа. Её пальцы скользили по корешкам: пожелтевшая бумага, тиснёная кожа, дешёвый мягкий переплёт. В голове проносились обрывки мыслей: супермаркет, увольнение, кондитерская, эмиграция, второсортность, война, зрада, дім, Харків, лгбтк+, несбывшиеся надежды, неправильные выборы, одиночество, новые связи, подарки, полные смысла...

Вдруг её рука замерла. Среди ярких обложек современных бестселлеров сиротливо жалась серая брошюра. Лис коснулась её, и по ладони пробежала тёплая волна, как от глотка грога в морозный вечер после катания на санках с горы.

— Кажется... нашла, — прошептала она.

В ту же секунду серая обложка начала переливаться, как перламутровая раковина. Сквозь поверхность проступили, складываясь в слова, буквы сразу множества названий: «Инструкция по эксплуатации завтрашнего дня», «Как сахарная пудра меняет траекторию звёзд», «Шесть суббот на неделе и один четверг», «Рецепты из бергамота и смыслов»...

— Ну же, — подбодрил писатель, подходя ближе. — На каком имени она остановится сегодня?

Буквы на обложке бешено вращались, как стёклышки в калейдоскопе. На мгновение показалось, что книга так и не сможет выбрать что-то одно. Но вдруг движение замедлилось, перламутр потускнел, уступив место матовой бумаге цвета зимнего неба перед рассветом, а на ней было выведено: «Право на выдох. Пособие для тех, кто уже дошёл».

Писатель довольно крякнул и потёр ладони.

— Редкое издание... прагматичный выбор! Похоже, книга сочла, что нынче не до метафор. Обычно желают завоевать мир или успеть всё.

Суббота положила руку подруге на плечо.

— «Право на выдох»... — задумчиво повторила она.

Лис перевернула обложку. На форзаце была изображена сама... Лис, но не та героиня печального образа, взиравшая на неё из зеркала по утрам. На снимке она сидела в залитой солнцем кондитерской. На витрине стояла табличка: «Закрыто. Мы ушли дышать. Вернёмся, когда наберёмся сил».

— Это... — Лис запнулась.

— Это один из вариантов финала... Или начала. Книга не даёт ответов, просто напоминает, что сценарий можно переписать.

В этот момент донёсся звон колоколов. Сочельник в Уэльсе перетекал в Рождество.

— Знаешь, — Лис подняла глаза, — я пойду в бассейн в пятницу, обязательно вздремну в обед и разрешу себе... просто быть. Ошибаться, жалеть себя, не справляться, хотеть в бесконечный отпуск и... писать сказки.

 
...В круглосуточной закусочной «Gunga Din's» на ободранном красном диванчике в дальней кабинке Лис задремала. Сквозь сон она почувствовала, как кто-то коснулся её плеча.

— Просыпайся, засоня! — прощебетала над ухом Суббота.

Лис с трудом открыла глаза. Чувствовала она себя... как побитая собака после сотни ночей в сырой подворотне. Женщина устало осмотрелась вокруг.

Проснулась она в гостиной дома, где законы физики и логики, похоже, (с)пасовали перед напором семейных традиций и эксцентричности... Шкафы вдоль стен ломились от книг, книги лежали стопками на полу, на подлокотниках кресел и, кажется, самозарождались в каждом углу, превращая пространство а живой лес из бумаги и переплётов. Возле камина покачивалось кресло-качалка, в котором, видимо, только что кто-то сидел. Напротив сумбурно трещал включённый телевизор, изрыгающий религиозные лозунги один другого причудливее, где рождественские ценности подменялись поклонением бренду, а святость праздника измерялась прибылью и лояльностью, вперемешку с демонстрацией крокетных матчей. Пахло бумагой, поджаренными тостами и озоном... от перемещений во времени.

Комната перетекала в кухню — в пространство в состоянии перманентного чаепития во время землетрясения: перекуса, стратегической сессии и акта терапии. На плите стоял пузатый чайник. Все поверхности были заставлены банками с вареньем, стопками старых газет и странными предметами, отчего-то напоминающими детали машины времени, а не кухонную утварь. На столе неуклюже топтался живой дронт.

В окне был виден запущенный сад, окружённый ярким зелёным забором, и открытый настежь гараж с непонятными приборами и мигающими лампочками.

Суббота выжидательно смотрела на Лис. Её изумительно уложенные тёмные волосы блестели, чеширская улыбка блуждала от одного уха к другому, а монгольские лазоревые глаза лучились задорными искорками. Как бы Лис не злилась на межпространство, но к своему дурашливому, обладающему недюжинным критическим умом да ироничной сообразительностью альтер эго, или подруге из снов, она успела привязаться крепко и всерьёз. На Субботе были надеты вельветовые брюки и тонкий шерстяной свитер, а сверху — клетчатый пиджак с заплатками на локтях; крепкие кожаные ботинки на шнуровке («броги») выдержали бы бездорожье и метафизические пустоты.

Лис с облегчением обнаружила, что её фиолетовый комбинезон супергероини канул в небытие. На ней были практичные слаксы, просторный голубой джемпер и удобные зимние кроссовки. Женщина почувствовала, что очень проголодалась.

Внезапно в дом влетела на всех парах, по-хозяйски женщина лет тридцати шести в классическом тренче цвета хаки с поднятым воротником, вполне привлекательная, но не стремящаяся это подчёркивать. Её умное, выразительное лицо хранило печать постоянного недосыпа и лёгкого скепсиса... матери-одиночки на тропе войны. Внимательные, привыкшие искать скрытый смысл между строк в буквальном и переносном смысле глаза сканировали всё вокруг. Короткие каштановые волосы были небрежно взъерошены.

— А, Суббота, — как будто без капли удивления произнесла она, — чаю? Кто это с тобой? — заметив Лис, она подняла брови.

— Доброе... утро, — неловко произнесла Лис. — Меня зовут Лис. Прошу прощения за вторжение... я... случайно. Не по своей воле, — замялась она. — Но от чая я бы не отказалась. С бутербродом.

— Рада знакомству, я — Четверг. Это дом моей матери, — тряхнув головой, Четверг протянула руку и энергично пожала прохладную ладонь новой знакомой. — Подруга Субботы — моя подруга, так что... никаких гвоздей, условностей и ненужного замешательства. Сейчас будем чай пить.

Она поспешила на кухню и неуклюже захлопотала, гремя чашками и тарелками.

— Прошу за стол, — через несколько минут позвала она.

Лис сделала несколько жадных глотков Эрл Грей, в мгновение ока проглотила несколько бутербродов с сыром, ветчиной и огурцами... и замерла с чашкой в руках. Глядя на то, как Четверг привычным движением поправляет кобуру под тренчем, она ощутила... дежавю. Лори в закусочной делала точно так же. Та же усталость в плечах, та же готовность к удару, то же горькое понимание, что мир — плохая шутка.

«Занятно, — подумала женщина, — разные авторы, разные вселенные... архетип один. Неужели женщине надобно надевать броню, чтобы её... услышали? Даже в межпространстве?..»

Четверг улыбнулась и кивнула на телевизор, где диктор с фанатичным блеском в зрачках воспевал святость крокета под эгидой Голиафа.

— Не обращай внимания... фоновый шум системы, — сказала она. — В Книгомирье не легче. Вчера, например, в «Убийстве в Восточном экспрессе» случился конфуз. Пуаро внезапно заявил, что ему надоело искать виноватых, и ушел работать садовником... в страну чудес. В итоге двенадцать убийц сидят в вагоне и пытаются допросить друг друга. Хаос! Бюрократы из Книжной Полиции в панике.

Лис криво усмехнулась и перевела взгляд на экран, где крокетный мяч с логотипом корпорации катился по идеально выбритому газону.

— Только взгляните на эту возведённую в абсолют пошлость, — голос Лис зазвучал низко, приобретая несвойственную ей властность... дара порицания. — Лица в рекламе карикатурно имитируют радость. Рождество не похоже на праздник... скорей, на инвентаризацию лояльности. Ожидание чуда превратилось в ожидание скидок. Это… какая-то опечатка в самом замысле бытия!

Порицание — критика несовершенства — томилось в котле недовольства, кипело, текло через край, запуталось в алфавите и трансформировалось... в прорицание. Логично: если суть поломки очевидна, то и момент, когда механизм разлетится на куски, открывается внутреннему взору. Перефразируя: если видишь, где нитки гнилые, точно знаешь, когда ткань порвётся.

Перед глазами Лис возникло затянутое багровыми тучами небо Свиндона и огромные часы на башне корпорации Голиаф. Стрелки двигались с неестественной скоростью.

— Всё закончится, — прошептала Лис. — 24 декабря. В полночь. Накануне Рождества часы судного дня... остановятся здесь.

Она увидела ясно: финал Супербола по крокету... вместо удара молотка — вспышка, стирающая строки, абзацы и смыслы.

— Конец света — не взрыв... Автор/ка просто обрывает повествование на полуслове, потому что ему/ей стало скучно потакать ожиданиям читателя/льницы.

В комнате воцарилась тишина. Даже дронт замер с куском сахара в клюве, наклонив голову. Четверг вздохнула... она слишком часто имела дело с апокалипсисами, чтобы не узнать настоящий.

— 24 декабря, говоришь? — тихо переспросила она, и её рука непроизвольно потянулась к блокноту. — У нас есть всего несколько дней, чтобы переписать финал.

— Ну что ж, — произнесла Суббота, — Лис, кажется, ты только что превратила наши уютные посиделки... в триллер.

— Раз так, — бросила Четверг, проверяя наличие пропуска в кармане, — нам пора в Свиндонскую центральную библиотеку. И постарайтесь не наступить на птицу!..

Город встретил их огромными рекламными щитами, на которых Йолинг Керн хищно улыбался, обещая «Рождество без задних мыслей».

Снаружи библиотека представляла собой обычное бетонное здание. Четверг уверенно провела подруг мимо стеллажей с табличкой «Критика и библиография» к неприметной двери с надписью «Техническое обслуживание смыслов».

— Держитесь крепче, — предупредила Четверг, прикладывая ладонь к сканеру. — Вход в Книгомирье через библиотечный портал всегда напоминает падение в колодец с опечатками.

Мир вывернулся наизнанку. Лис почувствовала, как её джемпер на мгновение стал бумажным, а слова Субботы «Ой, мамочки!» проплыли мимо неё в виде материальных букв гарнитуры Times New Roman.

Через секунду они стояли в огромном зале, где вместо потолка плыли бесконечные строки текста, а пол был выложен корешками книг. Они оказались... в Книгомирьи.

— Нам нужно в Большую Редакцию, — Четверг указала на возвышающуюся вдали башню, похожую на гигантскую чернильницу. — Там сидят те, кто следит, чтобы сюжет не превратился в кашу. Но если Автор/ка действительно теряет интерес, Редакция будет парализована.

— Посмотрите! — воскликнула Суббота, указывая на горизонт.

Там, где текст должен был течь плавно, зияли пустоты. Слова осыпались вниз. Сюжет буквально... лысел.

— Я понимаю, почему это происходит, — прошептала Лис. — Редакция пытается залатать дыры клише и штампами. Они вставляют в сюжет больше дешёвого пафоса, полагая, что это спасёт историю. Как бы не так! Нет искры, которая заставляет сердце биться быстрее!

Женщины побежали к башне. Внутри Редакции царил хаос: сотни клерков в серых костюмах пытались склеить распадающиеся абзацы скотчем.

— Стой! — путь им преградил Главный Хранитель Текста. — Сюжет 24 декабря закрыт на правку. Финал определён: полное удаление.

— Вы совершаете ошибку, — заявила Лис. — Вы пытаетесь оправдать ожидания... читателя/льницы... создать приемлемый, предсказуемый сюжет. Но вы убиваете элемент честной... неопределённости! Никакие рождественские клише не сравнить с достоверностью подлинных переживаний...

— И что ты предлагаешь, незнакомка? — прохрипел Хранитель. — Как нам сделать финал захватывающим за несколько дней?

— Не нужно исправлять финал, — сообразила Суббота. — Устроим грандиозный скандал! Смешаем жанры, буквы, смыслы так, что рука не поднимется захлопнуть книгу!.. Четверг, у тебя же есть связи в отделе детективов? Нам нужно, чтобы в полночь 24 декабря на крокетном поле вместо мяча появилось... что-то неуместное.

— Например, фиолетовый комбинезон? — подмигнула Лис.

— Почти! Устроим Рождество, которое невозможно проигнорировать! Восстание... вымысла!

Четверг довольно хмыкнула и вытащила пистолет-маркер:

— Подправим этот черновик!..

И она начала стремительно чертить маркером прямо на полях реальности. Подруги наблюдали, как из ничего возникают чертежи крокетного поля, больше похожего на схему адронного коллайдера.

— Мы не просто подменим мяч, — продолжала Четверг. — Мы перепишем правила игры. В полночь 24 декабря, когда Йолинг Керн приготовится нанести решающий удар... крокетные ворота превратятся в порталы. И из них...

— ...выйдут все те, кого Голиаф пытался вычеркнуть из истории, — подхватила Лис. — Поэты/тессы, чьи стихи сократили ради слоганов. Герои/ни, которых стёрли из сюжетов. И добавим... фиолетового. Во имя феминизма.

Суббота звонко рассмеялась:

— Я возьму на себя спецэффекты! Разбросаю по полю метафоры и гиперболы такой плотности, что их нельзя будет сдвинуть с места даже бульдозером. А буквы... буквы мы заставим... выплясывать чечётку!

Главный Хранитель Текста задрожал.

— Но это же... нарушение всех жанровых границ! В рождественских историях не бывает восстаний!

— А теперь будет, — отрезала Лис. — Подлинная доброта... не в предсказуемости и приторности. «После дождичка в четверг, — вслух продиктовала она Четверг, — Рождество решило не приходить по расписанию. Оно решило случиться по любви».

Слова на мгновение вспыхнули и намертво вросли в ткань повествования. Где-то автор/ка занесла руку, чтобы оборвать повествование посреди фразы, но... помедлила.

— Шоу начинается, — Суббота возбуждённо потёрла ладони. — У нас три дня, чтобы написать шедевр.

 

Наступил вторник, 9 декабря — день, когда Лис должна была вручить манифест свободы из овощного отдела. Как ни парадоксально, этот решающий акт, должный нести облегчение, наполнял женщину нервозностью и беспокойством. Она нервничала, хотя казалось, ей следовало бы быть абсолютно невозмутимой. Но всё внутри звенело, как перед грозой.

Впрочем, сложилось лучше, чем Лис ожидала. Когда она протянула конверт, шеф отреагировал... адекватно, только выразил... подозрительно искреннее сожаление и неожиданно предложил: не хотела бы она остаться и заниматься чем-то другим?..

Лис мысленно усмехнулась с достойным Ашендена цинизмом. Этот его жест — не более чем разрисованная вуаль, наброшенная на алчность. Разумеется, ему было жаль лишаться безропотной, дешёвой грузчицы-уборщицы. Наверняка, придётся существенно дороже затыкать структурную прореху.

— Физически тяжело, — отчеканила Лис заранее заготовленную фразу, словно обязательную максиму Мэтью, которой тот мог бы одарить своего крестника.

Сожаление собственника не успокоило её, а до ожесточения разозлило. Всего неделю назад об увольнении сообщила её коллега, ответственная за тот же овощной отдел, с теми же жалобами, которыми поделилась в приватной беседе: хаос, удушливая критика, кошмарный менеджмент. Вместо реформ и налаживания процессов, владелец просто выражал... ни к чему не обязывающее сожаление! Он оказался не способным принять правду, предпочитая бесполезные жесты.

Всю оставшуюся неделю у Лис были вечерние смены, и с каждым днём её работа становилась всё более призрачной и абсурдной. Новый товар теперь разгружали по утрам — не в результате стратегического решения... потому что так вышло. Случайный поворот в жизни экспатов в малом уголке.

Теперь Лис слонялась по магазину, ощущая себя лишним персонажем, который должен покинуть пьесу, но остался бродить по сцене. Нанятый дополнительный персонал устранил необходимость бегать с языком на плече, но это только обнажило бестолковое управление. Не было задач, не было смысла.

В теории... это должно было радовать — отсутствие бесконечных ящиков и спешки! Но у Лис не получалось. Ей было невыносимо находиться в этой тюрьме. Её раздражало всё: каждый ценник, каждый/ая покупатель/ница, каждый... банан.

Она едва приползала домой, без сил, абсолютно измученная. Каждая мышца ныла. Унизительное физическое бремя... в точности как то, которое нёс Филип Кэри, когда его тело отказывалось служить ему, а дух всё равно рвался к маяку. Лис заставляла себя учить названия пирожных для новой работы, но просыпалась уже выжатой, как лимон.

В субботу утром, в то время как каждая клеточка молила о покое, Лис ожидало ещё одно бюрократическое испытание — глупый, но важный ритуал. Чтобы начать работу в кондитерской, требовался свежий серттфикат, Bescheinigung des Gesundheitsamtes, — обязательная жертва служения искусству приготовления и любого другого взаимодействия с едой. Заплатившая тридцать евро Лис заранее записалась на виртуальный приём. В назначенное время ей позвонили по WhatsApp. На другом конце, сквозь экран, женщина увидела утомлённое человеческим непостоянством и глупыми вопросами лицо. Лис попросили показать паспорт, уточнили адрес. Долго и сосредоточенно человек на другом конце рассматривал документ в камеру, словно искал в нём великий замысел, объясняющий процедуру.

Затем последовала ссылка на обучение. Лис, которая уже проходила его много месяцев назад (как выяснилось, зря, срок годности того сертификата истёк, как у скисшего молока в её холодильнике), вынуждена была снова посмотреть получасовое видео — пособие о важности мытья рук и поддержания чистоты на рабочем месте, снабжённое информацией о всевозможных инфекциях и чреватых штрафами и судами нарушениях.

— Глубокомысленно, не правда ли? — усмехнулась Лис про себя с детективной отстранённостью Ашендена. — Тридцать евро, чтобы тридцать минут слушать ерунду. Заплатить за право посмотреть на луну, но получить инструкцию к фонарику.

После вечерней смены в субботу Лис, измученная до колик, еле живая, переступила порог. С трудом она приняла душ, переоделась в чистое и душистое и буквально выпихнула себя из квартиры. В плотных чёрных колготках, пёстром облегающем платье крупной вязки, высоких ботинках, длинном тёмном пальто, в берете и широком голубом шарфе, она выпорхнула в темноту, закрыла глаза, шагнула в спасительное межпространство и... оказалась в Париже тридцатых годов прошлого века на площади Вандом, возле отеля Ритц — строгого, элегантного здания с изящным лепным фасадом.

Приближающееся Рождество не искрилось, как нынче, кричащим американским изобилием, но проявлялось в сдержанных, дорогих деталях. Главными предвестниками праздника были витрины бутиков на Рю де ла Пэ и бульваре Капуцинок, украшенные изысканными гирляндами. Повсюду витал запах жареных каштанов, смешанный с ароматами французских духов и влажной парижской зимы. Дамы в меховых горжетках и мужчины в твидовых пальто спешили купить подарки к празднику у знаменитых ювелиров и портных.

— Дженни ждать не стоит, — себе под нос прошептала Лис, — увязла в любовных перепетиях по уши.

Женщина подняла голову и всмотрелась в звёздное небо над площадью. Она чувствовала себя лишней в этой предпраздничной суете, как Филис в гостиной, куда её по ошибке пригласили. Дженни приходила в межпространство, когда их обеих тянуло туда одно и то же желание, общая тревога. Но сегодня подруга была увлечена новым счастливым романом, американскими горками медового месяца. Лис радовалась искренне, всеми фибрами, неподдельно, до луны и обратно — Джен заслужила любовь. Но одновременно в ней просыпался едкий сарказм Ашендена, ведь лучшая подруга даже не поинтересовалась, как отреагировали в супермаркете на увольнение Лис, только делилась пятнами на солнце со своим бойфрендом, своей мелодрамой.

«Забавно, — подумала женщина, — когда действительно нуждаешься в подруге, чтобы разделить освобождение или гнев, она всегда занята своими делами... я — второстепенная героиня спектакля».

Наверное, Лоуренс Даррелл в Париже чувствовал такое же нескончаемое, неудержимое, невозможное одиночество, когда его друзья и невеста были убеждены, что он попросту тратит время. Лис хотелось высказаться, выплеснуть скопившуюся ярость на капусту. Но обе её собеседницы — Дженни и Суббота (её собственное вечно ускользающее альтер эго), — похоже, договорились между собой, провалились в малый уголок. Была бы Лис сторонницей конспирологических теорий, точно усмотрела бы космический заговор масонов с инопланетянами.

— Ну что ж, — пробормотала Лис. — Если жизнь — пьеса, мне сегодня в одиночку сливаться с декорациями.

«...Каждый из нас одинок в этом мире, — вслед за любимым Моэмом про себя повторила она. — Каждый заключен в медной башне и может общаться со своими собратьями лишь через посредство знаков. Но знаки не одни для всех, а потому их смысл тёмен и неверен. Мы отчаянно стремимся поделиться с другими сокровищами нашего сердца, но они не знают как принять их, и потому мы одиноко бредём по жизни, бок о бок со своими спутниками, но не заодно с ними, не понимая их и не понятые ими. Мы похожи на людей, что живут в чужой стране, почти не зная её языка; им хочется высказать много прекрасных, глубоких мыслей, но они обречены произносить лишь штампованные фразы из разговорника. В их мозгу бродят идеи одна интереснее другой, а сказать эти люди могут разве что: тётушка нашего садовника позабыла дома свой зонтик»...

Роскошные витрины Рю де ла Пэ были далеки от реальной жизни ничуть не меньше, чем луна от шестипенсовика. В ювелирных лавках недостижимыми идеалами сверкали бриллианты. Ноги сами привели женщину на одну из тихих улочек, недалеко от Елисейских Полей. Из приоткрытого окна бара плыл тягучий тоскливый блюз тридцатых о городе греха, где шикарное Рождество скрывает трагедии. Лис толкнула потрёпанную дверь и вошла внутрь.

Там царил застенчиво скрывающий усталость стен и лиц полумрак. От табачного дыма и винных паров воздух тяжелел и гнулся к земле. Музыка заглушала голоса. У барной стойки сидел молодой человек. Ему было около двадцати трёх, и выглядел он безнадёжно наивным в своём дорогом твидовом пальто, слишком свежим и чистым для этого места, где миллион оттенков усталости разлился в несмываемых пятнах на полу. Он сосредоточенно изучал рюмку с бренди, словно искал в ней ответы на риторический вопрос. Вряд ли он ощущал себя в своей тарелке. Его лицо выражало недоумение. Рядом с ним, за столиком, сидела и курила женщина, эмигрантка в поношенной, когда-то элегантной, одежде.

Здесь, в этом прокуренном кафе, разворачивалась настоящая драма, бремя страстей человеческих. Но Лис по-прежнему не с кем было это обсудить. Она сделала шаг в глубь зала и различила другие фигуры.

За самым дальним столиком сидел мужчина, похожий на морского разбойника. Его суровое лицо было обожжено солнцем, а почти слепые глаза уставились в пустоту, высматривая там идеи для новых полотен. Широкополая соломенная шляпа, уместная на тропических островах Полинезии, здесь казалась нелепой. Пятна краски на мятом пиджаке напоминали об отказе от благ цивилизации. В руке он держал стакан, но мысли его, несомненно, блуждали где-то далеко.

Ближе к Лис сидела пара: молодой человек с интеллигентным лицом, на котором застыло выражение изводящей тоски, не спускал глаз с женщины, в целом, заурядной, но с какой-то магнетической животной силой, сквозящей в каждом её неуклюжем движении. Она громко хохотала над чем-то несмешным.

Поодаль сидел мужчина... не от мира сего. По некоторым необычным деталям в одежде можно было заключить, что он недавно вернулся из Индии. Выражение его лица было невозмутимым и отстранённым.

Наконец, за маленьким столиком в углу, где свет падал так, чтобы выгодно подчеркнуть её безупречную красоту, сидела женщина. На губах её играла блаженная улыбка. Перед ней стояла кружка пенящегося пива и тарелка с румяной жареной картошкой.

Лис нашла свободный табурет у стойки и села, завороженно разглядывая ожившие литературные легенды своей юности: «самая лучшая вещь, которую можно сделать в этом мире, — это наблюдать за ним».

Внезапно дверь кафе распахнулась, впуская сквозняк и шестидесятилетнего мужчину. Он был тщательно выбрит, подтянут и держался прямо, как привыкший к дисциплине человек. На нём был безупречный тёмный костюм. Холодные глаза фиксировали каждую деталь интерьера, каждую эмоцию на лицах присутствующих, а его манера держаться казалась слегка отстранённой. Он был похож то ли на искушённого дипломата, то ли на циничного врача. Хромая, он прошёл через зал и остановился справа от Лис. Та почувствовала слабый запах одеколона. Мужчина молча занял соседний табурет и заказал себе виски.

— It seems to me that you need a listener. I am at your service. I am ready to hear you out, — сказал он.

— Это так не работает! — рассмеялась Лис. — Вы всерьёз полагаете, что я выложу вам свою подноготную? Вот так просто?.. Смогу рассказать незнакомцу, что у меня на душе? Вы же не мой психотерапевт, в самом деле! К тому же, разговор в баре... перекрикивая музыку... сложно считать сколько-то... дельным? Важным? Смыслообразующим?..

Мужчина ничуть не смутился. Его проницательные глаза изучали Лис с бесстрастным интересом, с каким он, должно быть, рассматривал тропических насекомых в Малайе. Он сделал глоток виски.

— Мой опыт показывает, — ответил он, — что люди охотнее всего рассказывают о себе незнакомцу. Тому, кто не станет судить... или требовать продолжения пьесы.

— Вы совершенно не похожи на неосуждающего человека и сторонника безоценочной коммуникации, при всём уважении. Я догадываюсь, кто вы. Я безмерно уважаю ваше творчество, но вы остаётесь мужчиной (хоть и бисексуальным!) начала прошлого века. Со всеми вытекающими...

— Вы зажали воображение а тисках формальной логики... и даже в пространство вымысла несёте прописные истины суровой реальности. Зачем?.. Здесь вы можете быть свободной, а я могу быть таким, каким вы (по)желаете меня видеть. В этом баре каждый/ая сидит, запертая в своей концептуальной башне... из слоновой кости, раз в день опуская на верёвочке скрученное в трубочку бессмысленное послание на листке бумаги. Но иной раз достаточно толкнуть дверь. И крикнуть, — он кивнул в сторону гостей. — Посмотрите на них. Разве вы не видите?.. Каждому/ой в этом полумраке нужна... исповедь без обязательств! Истина, как и любовь, часто оказывается разменной монетой в суматохе дней. А блюз... заглушает тишину, когда люди, наконец, слышат себя. Ваш гнев. Ваша ярость. Вы всё бродите по сцене, которая вам не принадлежит, разве я не прав?..

Лис опустила голову, чтобы не видеть упрямого, въедливого выражения его лица.

— Правы, — признала она. — Но всё это игрища межпространства, не более... а я не хочу тратить силы на всякие литературные упражнения. Я так устала!.. Ни малейшего желания пытаться видеть вас тем, кем вы не являетесь. Довольно с меня ролей и разрисованных вуалей... Он не способен принять правду, — отрывисто и невпопад она вспомнила владельца супермаркета. — Он жаден, но не признаёт этого, прикрывающийся вежливостью лжец!.. Я не боюсь настоящего бремени... я его несу ежедневно. Я приползаю домой выжатая, как лимон, с ощущением своей мигрантской второсортности, без веры хоть в какую-то профессиональную самореализацию в этой чёртовой стране, да и на родине тоже... я тоскую по дому, по тому, оставленному, брошенному впопыхах в начале большой войны. Я совсем одна... со своим стыдом и случайным... предательством. Я ненавижу место, которая занимаю... я могла бы его сменить, я же не дерево. Но я... дерево. Рыба на дереве. И мне... мне не с кем об этом поговорить, потому что все заняты, у всех свои заботы... и это нормально. Вы готовы слушать?.. Моя история скучна, как дождливый осенний день, и проста, как три копейки.

Писатель (а это был, конечно, он) помолчал, медленно поднял стакан, поднёс его к губам, но не отпил, а просто держал, глядя сквозь янтарную жидкость на расплывчатую фигуру слепого художника в соломенной шляпе.

— Скучна? Проста? — повторил он. — Это вызов. Всякий, кто полагает, что бремя страстей человеческих должно быть... экзотичным или литературным, лжёт себе. Подлинное бремя... в рыбе на дереве. Во второсортности, в тоске по дому, брошенному в начале войны, — и в стыде за это. Любой выбор... болезненный. Он несёт последствия. Вы предпочли тюрьму супермаркета неопределённости возвращения. Вы наложили на себя путы... это чрезвычайно драматичный сюжет! Стыд и виртуозно скрытое чувство предательства — ядро любой драмы, — он постучал пальцами по стойке, привлекая внимание бармена, чтобы заказать ещё виски. — Ваша история не о капусте, эмиграции и бюрократии... она о маяке, к которому вы рвётесь всей душой, о последней надежде, — его взгляд стал тёплым и сочувствующим. — Я могу написать о стыде, войне и одиночестве. С абсолютной бесстрастностью. А ваша история... стоит минимум десять шиллингов — цена хорошего романа.

 
Начало декабря ступило в обыденную жизнь Лис внезапным, почти Муми-папским везением. Словно долгожданный гость, прибывший на лодке после осенних штормов, владельцам кондитерской пришло лаконичное письмо из ведомства по делам иностранных граждан/ок, из того самого, которое, казалось, управляется одержимым каталогизацией чужих бед чудовищем. Разумеется, никаких подписи и печати, герба или ссылок на официальные документы, — две сухие, безличные строчки, подтверждающие, что вид на жительство Лис действителен и работать ей разрешено. Лис мысленно усмехнулась: собственники Patisserie | Chocolaterie | Broterie не поверили официальным текстам Бундестага, но обезличенный e-mail из Ausländerbehörde, прилетевший, как одинокий, сбившийся с курса Хаттифаттенер, их полностью убедил. Вечером 1 декабря они сообщили женщине о готовности подписать контракт.

Иронично: обретение сладостной свободы предполагало прохождение последнего круга ада... точнее, шести кругов — шести недель в супермаркете.

Со 2 по 5 декабря Лис работала с шести утра до часу дня, но настоящим апогеем пытки была суббота, 6 декабря, когда ей предстояло восемь с половиной часов таскать ящики с овощами. После утренних смен, несмотря на возможность рано уйти домой, Лис ощущала себя выжатым Лимон-троллем после приступа лихорадки. С неё сходили не семь, семьдесят семь потов... чувствовала она себя при этом настолько грязной и уставшей... у Филифьонки случилась бы истерика при виде её наряда: обувь и одежда выглядели так, словно Лис месяц ночевала под мостом, спасаясь от Морры в одной и той же потрёпанной твидовой юбке.

Самое парадоксальное заключалось в том, что во второй половине дня женщина не могла делать ровным счётом ничего — только безвольно лежала, закутавшись в самосожаление, как в одеяло после наводнения.

Тем не менее, желание подписать договор как можно скорее и вырваться из порочного круга картофеля и кольраби было сильнее. Поэтому в четверг, после смены, Лис приняла душ, тщательно высушила голову и, надев всё чистое и новое, сделала свежий макияж. Нейроотличность, которую она списывала на Снусмумрика в поисках неприятностей, подсовывала ей катастрофические сценарии. Но, к счастью, всё обошлось: контракт, манифест свободы из овощного отдела, был благополучно подписан.

На протяжении восьми с половиной часов в субботу Лис боролась не столько с ящиками, сколько с собственными нетерпением и нетерпимостью к хаосу, достойному Хаттифатенеров, спровоцированному, казалось, намеренно начальством. Женщину выбивало из колеи всё подряд. Во-первых, невыдача рабочей одежды подходящего размера в нужном количестве. Словно это был подарок, который необходимо было заслужить. Во-вторых, необходимость покупать одноразовые перчатки. Не то чтобы они стоили как крыло самолёта, разумеется, нет, но и не символически. Финансовая мелочь на фоне минимальной зарплаты казалась наглой кражей. В-третьих, отсутствие каких-либо дополнительных средств на обувь и стирку. Дорогие кроссовки изнашивались в хлам за пару месяцев, а пять пар джинсов превратились в тряпки, которые и для пещеры эксцентричного Сниффа уже не годились.

Хуже физической боли были абсолютная бессистемность и менеджмент Хемуля. Одержимый сиюминутными задачами владелец циклился на мелких придирках, а элементарные процессы выстроить был абсолютно неспособен. Полгода в холодильнике разваливались полки, новые, недавно установленные. Туалетная бумага и мыло заканчивались, словно их воровал крошка Мюмла. Должностных инструкций не было в помине.

Лис непонятно каким образом сделалась ответственной за овощной отдел, но делать заказ, например, права не имела, обучение не прошла, как и чёткой зоны полномочий не знала. Она чувствовала, что ею беззазорно помыкают, её просто используют как грубую нитку с иглой для возникающих по ходу дела прорех — удобную бессловестную грузчицу-уборщицу. Любящая учиться Лис обнаружила, что дело не только и не столько в её несовершенном немецком. Новые коллеги, для которых язык был родным, точно так же вынуждены были постоянно бегать к начальству, выпрашивая, что делать и чем заняться. Прочие... просто делали вид, что знают, как именно надобно работать, руководствуясь опытом, интуицией и здравым смыслом. Поразительно... при таком отвратительном управлении бизнес не разваливался.

Но больше всего Лис терзала сквозящая отовсюду микроагрессия. От некоторых сотрудников/ц, от начальства и клиентов/к. Явно дискриминационное отношение, постоянные недвусмысленные намёки на её второсортность и недостаточность /тот самый нарциссический ожог горел и зудил/. Она догадывалась, что ей платят меньше, что ею затыкают дыры, что никто не хочет вкладываться в её развитие. В субботу, 6 декабря, накануне своего дня рождения, не литературного, реального, Лис просто разрывало от бессильной ярости, от гнева в духе малышки Мю — резкого, чистого, требующего решительных действий, а не рефлексий. Она хваталась за единственную внутреннюю опору: осталось продержаться несколько недель. Во вторник, 9 декабря, женщина вручит уведомление об увольнении и освободится от бремени.

В воскресенье она намеревалась отправиться в соседний мегаполис, затеряться на площади среди соревновательного урагана рождественских ярмарок, глинтвейна и предпраздничного безумия.

Но как бы не уставала Лис на работе, суббота оставалась субботой — местом и временем для побега в межпространство. Она переступила порог квартиры, быстро сбегала в ванную, привела себя в порядок, натянула удобные рваные джинсы и любимую нежно-розовую толстовку с капюшоном, кроссовки, накинула сверху серую с блеском дутую куртку и длинный чёрно-белый шарф, выбежала в ночь, вдохнула влажный воздух, закрыла глаза и шагнула в неизведанное. Несколько секунд... и вот она уже в знакомой библиотеке с конусообразными книжными шкафами, широкой стороной к потолку, сверкающими зеркальными многогранниками на стенах и стеклянным глобусом по центру. Прямо у него в задумчивости стояла Дженни, кажется, переместившаяся прямо после урока сальсы, в летящем лиловом платье с асимметричным подолом, разрезом, длинной бахромой и пайетками, в аккуратных ботиночках на невысоком каблуке и с классическим чёрным длинным пальто, которое безвольно повисло на сгибе локтя.

Лис, судя по наряду, готовая пережить поход за шляпой волшебника в лютый мороз, подошла к подруге, сверкающей пайетками, будто материализовавшийся дух праздника, сбежавший из-под софитов. Платье Дженни трепетало как хвост Мимлы, а по лицу, начиная с приподнятых кверху уголков губ, растекалась искренняя радость встречи.

— Вот и моя героиня! Сэр Лис! Я уж думала, ты там останешься... так тебе понравилось чертить схемы канализации да быть парламентарием, — она взяла Лис за руку, не обращая внимания на сжатые от злости челюсти. Гнев всё ещё искрился внутри женщины, как электричество вокруг Хаттифатенеров.

— Неважно, — пробормотала Лис, отчего-то чувствуя себя неуместной. — Я только пару часов назад выбралась из... грота с овощими и фруктами, будь они неладны.

— Тише, тише, — промурлыкала Дженни, увлекая её к дивану в форме губ. — Выглядишь так, словно тебе снова сорок. Забыла, мы уже отпраздновали на маяке?.. А завтра твой настоящий день варенья. Ты не рада?

Лис тяжело опустилась на диван, оказавшийся мягким и снисходительным, как Муми-мама. Но ничто не заглушало тревожное жужжание, несущееся из овощного отдела.

— Этот супермаркет... это не просто работа, Джен... это система, точнее, её отсутствие, призванное всячески преуменьшать и обескураживать, — слова сыпались из женщины камешками, которые Снифф вытряхивал из своего мешка. — График... просто бесчеловечный. Регулярно пробивает дно, как лодка после встречи с кометой. Два выходных подряд — это гранд при после марафона на выживание, их нужно вымаливать, словно просишь волшебника пожаловать рубин! А когда дают, это преподносится, как величайшая милость, — она сжала кулаки. — А onboarding... которого нет! Ничего не поясняют, не показывают. Я не считаю себя бестолковой! Я умею учиться!

— Конечно, — мягко подтвердила Дженни. — Ты, определённо, одна из светлейших умов моего времени, без капли и тени сарказма. Подозреваю, проблема в структуре, то есть в её отсутствии.

— Именно! Собственник не управляет... истерит, не имея не малейшего представления об эффективном менеджменте. Хемуль! Только вместо безобидного сбора марок... он коллекционирует чужие проколы, чтобы бесконечно третировать и отравлять всех и вся. Он не способен на реформы, на изменения... всё в спешке, в стрессе, на бегу, на последнем издыхании  — вечно Ондатр предсказывает скорый конец света! А правая рука шефа? Как исполнительница... идеальна. Вникает в суть. Но распоряжаться корректно властью она не в состоянии. Обожает командовать и раздавать указания, но не видит дальше... одного часа! Но есть и хорошие новости. Во вторник я торжественно вручаю уведомление об увольнении. Босс больше не сможет заставить меня работать по восемь с половиной часов! Да здравствуют Überstunden! Безусловно, он удавится дать мне дополнительные выходные... размажет на максимальное число дней, но тем не менее!..

...Стеклянный глобус, способный, как волшебная шляпа, менять реальность, нынче светился серебристым, морозным светом, словно внутри замёрзло Северное море. На его поверхности выпукло вырисовывались очертания города.

Подруги склонились над сферой. Над морем, где волны бились о гранитные набережные, высился грандиозный собор, увенчанный пятью куполами. Рядом, на площади, мелькали павильоны с причудливыми крышами, украшенными всевозможными фигурками, карусели и ёлки в гирляндах. Рождественский вихрь и тут оставил следы.

— Смотри, душа моя, — прошептала Лис, — здесь даже Морра выглядит... архитектурно.

Словно пришвартованный к берегу, вырисовывался рынок, наверняка, гудящий от голосов и полный манящих запахов. Поодаль виднелся высеченный в скале храм, напоминая о том, что даже самую твёрдую, неподатливую реальность можно преобразовать, преобразить, переосмыслить.

Лис указала на домик у гавани.

— Думаю, это место силы. Там, где гранит встречается с водой... только погляди на эти элегантные линии!.. стоит дом, в котором жила художница. Камни, строгий пейзаж, где волны всегда бьются о берег, научили её рисовать сказки с такой подлинной... вопиющей... точностью, словно они... и есть настоящая, суровая жизнь. В этом городе, как пить дать... любопытство и жизнелюбие Муми-троллей соседствует со сдержанной мудростью Ондатра.

— Что скажешь, Сэр Лис? — спросила Дженни, коснувшись шара. — Куда мы с тобой направим наши взоры и стопы?..

Лис впервые за день широко улыбнулась.

— Интересно, какие там трамваи?.. — она крутанула глобус.

На поверхности, прямо из морозной дымки, проступил фасад здания — образец строгого и возвышенного ампира. Он тянулся вперёд, образуя симметричный портик с колоннадой. Восемь массивных коринфских колонн, высокие и безупречно прямые, поддерживали треугольный фронтон. Они стояли, как Муми-папа на берегу моря, невозмутимые перед лицом штормов. Стены, казалось, были облицованы кирпичом и отшлифованным камнем. К главному входу вела лестница, казавшаяся мостом в вечность. Над центральным входом, на крыше, возвышался массивный барабан с куполом.

— Посмотри, Джен, — выдохнула Лис, почтительно прикоснувшись к сфере. — Мне кажется, это высеченное в камне спокойствие... пойдём?

— Я за! Только пальто накину и шарф захвачу... не похоже, что там жарко.

Мгновение... и они оказались на широких ступенях в объятиях густых северных сумерек, пронизанных рассеянным светом фонарей. Дженни поёжилась.

— Надеюсь, внутри теплее.

Подруги направились к входу, одновременно взялись за бронзовую ручку, рассмеялись, потянули на себя массивную дубовую дверь и оказались... в библиотеке.

Высоченные сводчатые потолки уходили вверх, чтобы дать простор фантазиям, не поместившимся на земле. Женщин встретил круглый вестибюль. По стенам вились чугунные лесенки, похожие на бесконечные тропы, по которым Снусмумрик мог бы уйти на край света. Под потолком висели люстры, излучающие уютный свет, как будто исходящий с пожелтевших страниц. По сторонам виднелись входы в читальные залы. Всюду господствовали глубокие, сдержанные тона — тёмное дерево, слоновая кость, мягкая охра и, конечно, оттенки серого и белого. И тут они увидели... её.

У стола в центре зала стояла женщина. В её вроде бы вполне заурядной внешности чувствовалась некая скульптурная мощь от ежедневного контакта с гранитом и морским ветром. Её седые волосы были коротко подстрижены, а пытливое лицо светилось сосредоточенностью и проницательностью. На ней были простой шерстяной кардиган и твидовая юбка. Она курила невидимую трубку и с лёгким прищуром... наблюдала, запоминала, оценивала. Её голубые глаза мгновенно сфокусировались на Лис.

— Здравствуй, дорогая, — по-шведски произнесла она. Её голос был низким и хриплым, как будто ей привычнее говорить с ветром, а не с людьми. — Как неожиданно... найти идеальный гриб под совершенно обычным камнем. Или как внезапно осознать, что жизнь имеет смысл, когда рвёшь траву из швов мостовой.

Она подошла ближе:

— Не знаю, зачем вы здесь. Ищете идеальную фразу? Чтобы подпереть ею развалившуюся полку в своём сознании?.. Но я точно знаю, что завтра... — она указала пальцем на Лис, — ты станешь на один год старше.

Дженни ахнула, а её подруга ошарашенно кивнула.

— Тебе нужна честная игра. И, может... основательная экскурсия? — художница махнула рукой, приглашая их следовать за собой. — Библиотека — нерушимый остров памяти, дамы. Здесь нет места суете. Только свет, тишина и кофе. Хотите? Кофе?

Она, слегка прихрамывая, повела их мимо лестницы.

— Читальные залы — почти... летние комнаты. Вы должны научиться открывать их для себя заново каждое утро. Вне зависимости от погоды. Чёрт с ней, с погодой! Это и есть честная игра с вселенной. Мы не пытаемся изменить снег или ветер; мы просто учимся радоваться тому, что есть.

— Кофе! — выдохнула Лис. — Да, пожалуйста, было бы замечательно.

— Прекрасно! Кофе — это единственная вещь, которая действительно работает, в отличие от расписаний, — кивнула хранительница и указала на двери лифта.

Подъём был быстрым и бесшумным. Наверху, под самым куполом, откуда сквозь маленькие окна пробивался рассеянный свет, словно отпечатки пальцев на стекле, лифт остановился. Художница распахнула неприметную дверцу, и подруги вошли в... студию. Точнее, в самую настоящую летнюю комнату под крышей. Она была светлой и чистой, с высокими окнами под скошенным потолком, обращёнными к морю. Вдоль стен стояли деревянные стеллажи с книгами, раковинами и отшлифованными морем корягами. В углу стоял большой мольберт и ящик с красками. Посреди комнаты располагался большой, деревянный стол, заваленный кистями, карандашами и исписанными листками. На нём уже стояли три кружки со свежесваренным кофе.

— Садитесь. Это самая честная комната в городе. Здесь видишь вещи такими, какие они есть, без лишней трагедии и преувеличенной важности. Дорогая, — обратилась хранительница к Лис, — эффективное управление — иллюзия. Если строить дом из песка, следует принять, что его рано или поздно смоет. Единственное, чем стоит управлять, — это твоё собственное терпение и качество твоего кофе... Знаешь, я всю жизнь придумывала персонажей, которые постоянно убегают. Но правда в том, что бежим мы не от Морры, от скуки. Самые важные дела — самые простые. Тишина — пространство, где ты можешь услышать, как внутри тебя Снусмумрик пакует рюкзак и поёт свою новую песню. Ты не должна быть гениальной, чтобы быть счастливой. Честности более чем достаточно. С днём рождения, дорогая, кажется, уже полночь. Пусть в следующем году в твоей жизни будет меньше капусты и больше любви.

Лис сидела, сжимая тёплую кружку. Впервые за долгие месяцы она почувствовала себя видимой и понятой. Женщина посмотрела в окно. По тёмному сизо-сиреневому небу летел на всех парах предрождественский... трамвай.

Отпуск закончился. Это словосочетание с привкусом уныния и несбывшихся обещаний звучало как грохот захлопнувшейся двери... за полным фейерверков, маяков, сюрпризов и приключений межпространством. Лис вернулась на работу, в отдел овощей и фруктов в супермаркете. В стерильном, флуоресцентном свете лампы дневного света она чувствовала себя изгнанной из скандинавского эпоса валькирией, приговорённой к вечному раскладыванию томатов и мандаринов. Впрочем, больше бед на квадратный метр приносили ей картофель, бананы, капуста и вечно чумазые ящики с салатом и кольраби. Её должность только называлось красиво Verkäuferin, а по сути... ей перепоручали, большей частью, обязанности грузчицы и уборщицы. Она ненавидела эту работу лютой, метафизической и диалектической ненавистью, как философской, так и вполне бытовой: за вечно ноющую поясницу, столпотворение не слишком дружелюбных людей в поисках скидок и выгодных предложений, за бесконечные придирки и противоречивые требования. После каждой смены она уставала так, словно со стопкой энциклопедий в кожаных переплётах на плечах пешком пересекала бесконечную пустыню.

Погода в конце ноября была так же неумолима, как и работа. На юге Германии, где воздух ещё недавно был чист и звонок, а близлежащее Боденское озеро дарило ощущение простора, всё радикально поменялось. Дождь шёл непрерывно, не прекращался, не ослабевал, лился густым потоком слёз, который в конце концов и погубил Макондо. Планета, казалось, забыла, как перестать плакать, рыдать, реветь во весь голос. Вода проникала в каждую щель, впадину, мысль.

Лис жила в небольшом, но симпатичном городке башен и крепостных ворот, который в любое другое время года вполне годился в декорации к средневековой легенде. Старинные, кривоватые фахверковые дома теснились на узких улочках, храня истории о гильдиях и купцах. На холме стоял крошечный замок. Главную площадь венчала ратуша, а за ней высилась белая башня.

Нынче все эти изящные архитектурные изыски раздражали женщину. От на(с/п)ыщенной пряничности, ухоженности, причёсанности хотелось рвать и метать... как узнице в расписанной фресками и украшенной помпезной позолотой тюрьме.

Лис смотрела в окно. Капли на стекле сливались в струйки и тонкими змейками соскальзывали вниз. В муми-доме в конце ноября пусто... равно как в душе. Сны удручали не меньше действительности: пару ночей подряд Лис нервно вампирствовала, пожирая в наказание преступников. Над всем этим хохотал без устали вылепленный из снега с лицом вышитым белым бисером святой Николай.

Новый шанс на лучшие перспективы, похоже, ускользал, разлагаясь гниющей сердцевиной плода. Призрачное, почти мифологическое обещание новой работы в кондитерской, пахнущее корицей, ванилью, марципаном и спасением от тяжёлых ящиков, с пятнадцатого января с каждым днём всё больше рассеивалось невнятными завтраками. Подписание контракта, манифеста о свободе, откладывалось на неопределённый срок. На пути крепостью выросла... то ли непреодолимые бюрократия и волокита, то ли банальные отсутствие здравого смысла, недоверие и негласные дискриминационные практики.

Потенциальные работодатель и работодательница, милая супружеская пара, люди, выпекающие концентрированное счастье из сахара и масла, создающие конфеты из дюжины волшебных ингредиентов, вдруг проявили достойную инквизиторов подозрительность. Вид на жительство Лис смутил их. Они потребовали от неё невозможного — доказательства от ведомства по делам иностранных граждан(ок), что он действителен, а разрешение на работу неоспоримо.

— Они всерьёз полагают, — вслух саркастически размышляла Лис, откладывая в сторону пожухлый салат-латук, — что у каждой благонамеренной эмигрантки есть личный, приставленный к ней инспектор, встречи с которым назначаются каждый месяц, как у условно досрочно освобождённых за хорошее поведение?.. Или что он по первому требованию выдаёт справки о том, что я не верблюд?.. И как да почему я вообще работаю уже более двух лет, плачу налоги и имею медицинскую страховку, если, по их логике, мои документы... фальшивые? Неужели я обманываю государство, супермаркет и всю систему, а они... первые, кто это заметил?

Проблема заключалась в самой структуре немецкой реальности. Вид на жительство Лис был трижды продлён автоматически — по законам, специально принятым для того, чтобы максимально снизить нагрузку на чиновников. Чиновники, в свою очередь, отказывались давать любые дополнительные подтверждения, ссылаясь на соответствующие законы. Женщина отправила в кондитерскую ссылки на тексты законов, но этого оказалось недостаточно.

А запрос свидетельства медицинского страхования?..

— Карты страховой компании не достаточно! — заявили ей. — Необходима официальная бумага.

Новая эпопея. Запрос отправлен, но Лис знала: бюрократия не торопится, а медленно дрейфует, как ледник. Злость росла снежным комом внутри.

«Они просто ищут предлог, — заключила женщина. — Я, видите ли, всё это выдумала. И законы об автоматическом продлении вида на жительство, чтобы не напрягать миграционную службу, я тоже, должно быть, сама написала и отправила в Бундестаг! И моя страховая касса — это тоже вымысел! Всё это, чтобы получить срочный контракт на год... за минимальную оплату в час плюс один евро?..»

Шальная мысль о том, что нужно самой разорвать этот замкнутый круг и отказаться от работы, если в ближайшие дни вопрос не разрешится (а как это возможно, если вероятность, что Ausländerbehörde даст вразумительный ответ на запрос по e-mail собственников кондитерской, стремится к нулю... в Германии любая структура имеет чёрный пояс по игнорированию), начала принимать форму печальной необходимости. Досадно, горько, но ничего не попишешь.

Всю рабочую неделю Лис жила в предвкушении субботы, как ожидающий редкого затмения астроном. Последняя суббота ноября. Дата, когда реальность трескалась, позволяя сбежать.

Вечерняя смена закончилась. Снаружи было темно, слякотно и уныло. Лис стояла на автобусной остановке, прислонившись к холодному столбу. Она закрыла глаза и глубоко вздохнула. Следуя привычному ритуалу, нашупала занавеску, отодвинула её влево, сделала шаг... и тотчас оказалась в ватной, глубокой, морозной тишине. Её встретил рассеянный, синий полумрак северной осени и высокие окна. Пахло морем и прелой листвой.

Женщина обнаружила себя стоящей в прихожей — просторной, с добротными деревянными панелями. На ней больше не было уродливой рабочей униформы. Она уютно тонула в свободном шерстяном джемпере крупной вязки цвета мха, длинной клетчатой юбке и стильных замшевых ботинках, натянутых сверху на полосатые разноцветные гольфы.

Лис поднялась на второй этаж. Круглый дом уютно обволакивал, полный странных уголков, лестниц и комнат. На каждом шагу ей мерещились следы недавнего поспешного... отсутствия. В гостиной царил порядок. На столе, где обычно сумбурно возлежали карты и морские раковины, стояла единственная чашка с недопитым кофе. В библиотеке некоторые полки в шкафах тоскливо опустели. Должно быть, обитатели уехали не навсегда, отправились в путешествие на маяк, прихватив самое необходимое. Отсутствие было таким плотным, казалось, его можно было потрогать. Под самой крышей находилась спальня Муми-тролля. На подушке лежала морская галька; окно, несмотря на холод, было приоткрыто, чтобы впустить свежий воздух. В доме царила настоянная на ностальгии тишина.

Лис прошла на безупречно чистую кухню. Слабый, едва уловимый аромат печенья, испечённого, возможно, Филифьонкой, витал вокруг. Женщина прикоснулась к остывшей печи. Здесь никому ничего не нужно было доказывать.

— Вот ты где! — раздался позади неё знакомый звонкий голос. — Бродишь, как привидение?..

— Ты какими судьбами тут? — обернулась Лис.

Скрестив на груди руки, в дверном проёме стояла Суббота, свежая, сияющая, по-французски изысканная и безусловно прекрасная.

— Ты мне скажи... я же твоё альтер эго. Прихожу, появляюсь, материализуюсь, когда тебе это по-настоящему нужно. Даже если ты этого не осознаёшь. К слову, я читала твои истории... они весьма недурно структурированы.

— Надеюсь, это комплимент. Полагаю, важно не оставлять открытых вопросов. К сожалению, мне не всегда удаётся разрешить интригу способом, который мне по душе. Хотя... чем больше я знаю, тем значительнее континуум неосмысленного. Почему мы, я и Дженни, попали в межпространство? Какие оно преследует цели?.. В чём смысл библиотеки? Отчего реальность истончается только по субботам?

— Ты рассуждаешь, как взрослая... тебе надобно начало, конец, причину и следствие. А как вы впервые сюда попали?

Лис пожала плечами, прошла в гостиную и присела на краешек кресла Муми-папы.

— Этого не должно было случиться, но произошло. Не было ни логической двери, ни магического портала, ни древней карты... я, измученная бессмысленным необлагораживающим человека трудом вприкуску с хандрой, читала, — женщина потёрла лоб. — Реальность вдруг стала... рыхлой. Помню, как сквозь обложку романа начала проступать иная... мозаика... научной станции с двумя названиями Новый Гельмерсберг и... Ангел Европы. Это был не взрыв и не вспышка, плавное перетекание, как смешивание акварели на мокрой бумаге. Просто в один момент стены стали другими. Чересчур просто. Испугалась ли я?.. Отнюдь! Помнится, мне стало чертовски любопытно. Я ощущала себя... новаторкой, первопроходицей иллюзий.

Лис целиком погрузилась в воспоминания. Перед её глазами возникла высокотехнологичная исследовательская база в экстремальных условиях. Она представляла собой компактный, изолированный и самоуправляемый аванпост, спроектированный для минимального контакта с враждебной окружающей средой, и состояла из нескольких герметичных, модульных, цилиндрических секций, соединённых короткими шлюзами. Модули были покрыты толстым слоем изоляции и защиты от радиации Юпитера и микрометеоритов.

Лишённая излишеств станция была выкрашена в оранжевый и пунцовый, чтобы выделяться на фоне белоснежного льда Европы. Главный вход представлял собой многоступенчатый шлюз, предназначенный для дезактивации и сброса давления. Самым важным, разумеется, был подлёдный доступ для научной работы в океане. Рядом находилась массивная буровая установка, прорезающая многокилометровую толщу льда, — постоянно гудящее и вибрирующее сердце миссии.

Внутри располагалась вертикальная шахта, ведущая вниз, — единственный путь в неизведанный океан, а на границе льда и воды — база для подводных аппаратов и герметичная капсула для исследовательниц.

Интерьеры были наполнены экранами, датчиками, мигающими индикаторами и картами-схемами. Здесь техника доминировала над человеческим комфортом. Крошечные, бронированные из-за радиации окна не могли служить источником информации о внешнем мире. Изображение льда и тёмных, непроглядных глубин океана передавали мониторы. Там, в подлёдном океане обитали сифонофоры, полупрозрачные, колоколообразные организмы, пульсирующие в холодной воде.

У одного из мониторов Лис обнаружила Дженни, пытливо наблюдающую за медузами. Она не выглядела растерянной или охваченной страхом, разве что... несколько удивлённой.

— Ты тоже здесь? — как ни в чём не бывало, подмигнула она подруге, покачивая короткими кудряшками. — Какими судьбами?.. Есть гипотезы, почему, как, зачем мы тут?..

— Ни единой! Но кто я такая, чтобы с энтузиазмом не встретить новое приключение? — рассмеялась Лис.

Соседний монитор издал протяжный звук. От неожиданности женщины вздрогнули и повернулись к нему. На экране появилось сообщение: «Добро пожаловать в межпространство литературного вымысла, доступное только по субботам! Чтобы попасть внутрь, нужно сосредоточиться, зажмуриться, протянуть руку вперёд, нащупать бархатную занавеску, отодвинуть влево и шагнуть вперёд. Чтобы вернуться домой, достаточно отдёрнуть занавеску вправо. Приятного путешествия!»

...Суббота слушала с насмешливым интересом, наклонив голову. Она обошла стол и остановилась напротив Лис.

— Ключом к межпространству стала критическая масса твоей меланхолии, замешанная на литературе?.. Занятно. Ты знаешь, я прохладно отношусь к большинству произведений научной и любой другой фантастики. Но наши блуждания в Плоском мире меня неожиданно примирили с жанром. Прежде мне казалось... с ним что-то не то. Сама подумай... предположим, школа для будущих волшебников/ниц с опасными правилами. Нелогичные ситуации, вымышленные детские игры вроде бейсбола на метле. Абсурдный подсчёт баллов. Бред сивой кобылы! Но после нашей охоты за концами истории я поняла, что на многие романы смотрю... как на написанные взрослыми для взрослых, а не, например, рассказанные детьми. Я ожидаю строгих причинно-следственных связей, стройной логики. Но вымысел, полагаю, следует рассматривать с точки зрения ребёнка, которому в мире многое может быть непонятно, неочевидно, неясно. Он как будто рассматривает всё сквозь призму мифа, ритуала или головоломки. Вот так... и точка. Без пояснений. Нужно поверить, ибо... понять, объяснить, доказать или проверить не получается. А ты ищешь связи, закономерности, предпосылки. Не выйдет. Просто так получилось, потому что небо сегодня розовое с фиолетовыми прожилками.

— Я рассуждаю, как... писательница. Прелесть литературы для меня в чёткой системе замысла. Я не согласна с тобой. Фантастические романы перенасыщены логикой, но своеобразной. События, характеры, приключения обоснованы, встроены в единый алгоритм с аллюзиями к реальным явлениям. Разумеется, требовать от фантазии соответствия действительности странно, как и от литературы, в целом. Любые закономерности и правила — воля божья... конечно, зачёркнуто! Авторская. Авторская воля! Любое литературное произведение, читаемое, известное, всё равно остаётся стройным в своём замысле. Все... потому что гладиолус, я так решила, поток сознания и обрывочное повествование... всё имеет смысл, внутреннюю логику и связность. Это может быть игрой и апелляцией к детству, может требовать от читальницы сотворчества, но в том и чудо... в том ключевое отличие от реального мира, что искусство так или иначе упорядочивает хаос, даёт ответы на возникающие по ходу вопросы, а если нет... тоже по какой-то отчётливой причине, с некой целью. Даже если последняя — озадачить и оставить ни с чем. Меня завораживают, в сущности, языки и тексты, потому что это система, точно такая же абстрактная, волнующая и гибкая, как математика, а в реальности меня обескураживает бессистемность. Язык и текст — моё убежище. Я никогда не отдам их хаосу.

— Может и так. Но безыскусное восприятие фантазии возможно только изнутри играющего, свободного ребёнка. Как ты видишь хаос? Как синоним бессвязности? Но подобие, классификацию, закономерности можно отыскать всюду. Думаю, хаос — необнаруженный ещё порядок.

— Любопытная мысль. И обнадёживающая для аутистки. Но нет!

— Смотри... я потрясена, я восхищена физикой! Случается, нечто, что сдаётся отсутствием материи, оказывается материей, подчиняющейся ещё не сформулированным законам. Причины и следствия долго не сходятся в одну точку, напротив, кажутся немыслимо удалёнными друг от друга, но потом...

— Всё так. Но людское поведение далеко от физики. Я, впрочем, иной раз думаю, от философии тоже... Люди — существа беспорядочные, иррациональные. Да и сам мир, скорее, — нелинейная и синергетическая система, хаотичная, с отдельными... точками упорядоченности.

— Я в восторге, что отстаиваю порядок, а не хаос, — расхохоталась Суббота. — В этом есть что-то противоестественное. Может, прогуляемся? Что скажешь? Только сначала надобно сварить кофе, найти термос и... уверена, где-то есть сыр. Догадываешься, зачем? — женщина вернулась на кухню и захлопотала, открывая дверцы шкафов и холодильника. — Отлично, вот бри и камамбер, подсохший грана падана тоже сгодится. И гауда... Кофе будем пить. А сыр разделим на ломтики. План такой... размягчаем мироустройство. Оно слишком жёсткое, устоявшееся, всё сплошь в правилах, как в колючей проволоке, скользит по рельсам привычного. Тебе нужна новая работа, романтическая история... не возражай! Новые контакты, горизонты, перспективы, ориентиры. И тебя останавливает... косность космоса. Мир — сер, я — сыр... то есть наоборот, мир — сыр, я — сэр... от слова сырой, можно лепить всё, что душе вздумается. Напомним ему об этом. Это роль первого кусочка. Его мы бросим в небо, чтобы усырить. Вернувшись на землю, он усырит и её тоже. Отыщем море, чтобы сырость мира размокла окончательно. Дальше вороны. Второй кусочек я пошлю вороне. Ты же помнишь, кто послал вороне кусочек сыра? Это я,  — она азартно поклонилась и приосанилась. — Третий кусочек придётся съесть тебе, тебя тоже не помешало бы размягчить. Одним словом, будем носиться по окрестностям и кидаться едой. Как ёжик с фрикадельками. Однажды вечером я искала ежей с полными карманами фрикаделек — раздетых пельменей... и бросала их в ёжиков, а потом бегала и отковыривала... застряли же!..