Пул

Расталкивая, как шары, людей,
я не умею – мир наполовину!
Делить ничто на (х)липкое нигде
в расшатанной вселенной, как на льдине
в изломе желтоватой пустоты
искать покой в заправленном морозе.
Вменяют веско: чёрствый – значит взрослый.
А мне заиндевелое претит,
и вяжет раздражением ладони
терновый кий, захваченный врасплох.
Как ободок моих зрачков, суконной
гуашью перепачкано стекло
прошедших праздников, рассыпанное всюду.
Прицелившись, прижать запястье – в кровь.
Так холод режет битой в сон посудой.
Как мерзко после от густых мокрот
на выдохе! Февральским снегом
из под колёс кур’ится л’атаный асфальт.
А я жива, покуда еду-еду
туда, где ждут и помнят, но едва
порог переступлю, удрать готова
в оставленное ветру ныть окно
на кухоньке безвыходного дома,
где по субботам чайно и темно,
где звуки чёрно-белого кино
меняют цвет шелками кимоно,
где вой задушен мёдом с корвалолом...
Я обожаю будни после двух,
когда не съеден ни второй, ни первый завтрак,
и неумылость, и под пледом зябкость
бретельных плеч, и запахи не врут –
не убежавшим, выпаренным кофе,
забытом в лихорадке: I seek you.
Слова гипнотизирующей коброй
сплетаются. Сидит обэриут
на голове, ногами вверх болтая.
Подушками врастая в пол, ленюсь…
а баобаб сожрал гиппопотама,
единорог разгуливает ню…
Под Шнитке шницель – медитация. Анданте
в змеиных кольцах плавятся круги
пространства, укороченного данной
реальностью в послушные шаги
вокруг стола, который – хлеб с горчицей.
А время – канифоль, а жесты – пул.
Как вечер пятницы, наверняка, случится,
так застрекочет, паникуя, пульс.
Мигренит март. Меняется погода.
И настроение затеплилось в нуле.
У одиночества иной природы нет,
чем в лузы загонять за годом го... ды...